Две стороны одной медали

14.07.2006

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

Две книги о современном искусстве, выпущенные издательством НЛО заслуживают долгих размышлений, ибо это книги о времени, времени, рискующем со временем стать областью забвения. Это «Именной указатель» Андрея Ковалева и «Другой» и Разные» Виктора Мизиано. Едва ли авторы сговаривались, готовя к публикации эти книги, в которых зафиксирован их опыт рефлексии современного искусства за последние десять лет. Но получилось так, что в совокупности эти две книги освещают одно и то же явление с двух разных и, быть может, принципиально дополняющих друг друга сторон.

Книга Андрея Ковалева – это сводка сотни с лишним газетных статей, интервью и рецензий, освещающих течение актуального искусства в Москве, её выставок, вернисажей и тусовок. Это издание останется в истории как живое свидетельство процесса, столь же хаотичного как и сама тусовка московской художественной жизни. По прочтении книги в сознании выплывает на поверхность скорее образ автора, чем искусства, о котором он пишет. Само по себе это искусство, при всем разнообразии индивидуальных позиций и вкусов, растворяется в каком то мареве белесого свечения, сотни индивидуальностей сливаются в неясный гул почти биологического существования духа, некое метеорологическое состояние культуры, в котором голоса его индивидуальных деятелей все менее различимы и оригинальны. Напротив, общий тон звенящей в ушах своего рода обреченности, обреченности как замкнутости во времени, обретает некое подобие доголосового языка, усилий к выражению чего-то, оказавшегося за пределами рефлексии. В такой ситуации терапевтическая роль автора – интервьюера, обозревателя, свидетелся – становится очевидной. Это голос человека, готового выслушивать этот нестройный гул с вниманием не столько психоаналитика, сколько друга, который делит с другом общую судьбу. Ковалеву удается представить этот акт исповедального участия в иронических тонах, что не может скрыть, однако, висящей над горизонтом озабоченности. Каков смысл этой иронии? «Пока все идет хорошо», – как говорил в одном старом анекдоте человек, выпавший из окна на двадцатом этаже соседу с восьмого.

Общая картина однако вырисовывается довольно отчетливо. Распалась империя, внушавшая людям смысл существования, в который мало кто верил. Но энергии этого внушения было достаточно для того, чтобы неверившие могли ею обогревать свои разбросанные по чердакам и подвалам художественные мастерские. Едва ли случайно, что идеальным образом такой мастерской стала в то время мастерская Ильи Кабакова, чье имя упоминается в книге чаще других, но, к удивлению читателя, прямого разговора с Кабаковым в книге нет. Причина, вопреки мнению самого Ковалева, едва ли в нежелании Кабакова общаться с Ковалевым как представителем негативно настроенной по отношению к нему русской журналистики. Тут нечто иное. Скорее всего – и это понимает сам Ковалев – позиция критика искусства ассимилирована Кабаковым настолько, что встреча с собственным персонажем лишила бы его той экстерриториальности, которой он так дорожит. Что же до Ковалева, то он, силой обстоятельств, и сам занимает в современном художественном мире России позицию, скорее аналогичную Кабакову, чем противопоставленную ему. Позицию, а не точку зрения, позицию «понимающего», но неспособного выговорить свое понимание. Этот момент стоит того, чтобы его подчеркнуть – непонимающая рефлексия, не следствие какой-то личной неспособности (каковая имеется), а в принципиальности самой формулы «понимающего непонимания» или «непонимающего понимания». Этот парадоксальный оксюморон действительно отличает И.Кабакова и А.Ковалева от Бориса Гройса или Виктора Тупицина, выступающих с позиции Понимания. Поэтому Кабаков так уютно чувствует себя в компании Гройса и Тупицина. Они не могут помешать ему быть тем посюсторонним инопланетянином, образ которого так завораживает всех любителей его искусства. Вероятно, это на самом деле единственный сильный рефлексивный вариант созерцания нынешней художественной сцены, открытый Кабаковым. Во всяком случае он гораздо значительнее той «сентиментальности», к которой различие российской и западной систем не имеет отношения, хотя сохраняет отношение к тоталитарности как таковой.

Кабаков точно угадал смысл невозможности выйти за ее пределы и потому, собственно, невозможности самой позиции критика, и полной власти «персонажа». Судьба Ковалева в этом смысле – трагична, он вынужден играть роль «критика», хотя по многим признакам самого текста неизбежно скатывается на роль персонажа, играя ее уже не в «театре для себя», а в театре для других. Не смотря на то, что само различие этих двух театров наша могучая действительность стирает как и все прочие оппозиции.

В этом отношении книга Виктора Мизиано интересна прежде всего тем, что он играет в этом театре роль режиссера, то есть не является ни актером, ни зрителем этого театра. Такова роль куратора, принципиально отличающаяся от роли художника и журналиста. С одной стороны, куратор-то и становится собственно Художником с большой буквы. То есть тем, кто еще не лишился голоса и лица и никак не может притвориться колобком. Впрочем, не исключено, что колобки могут встретиться и среди кураторов. Тем не менее куратор, если и играет некую роль, то не на внутренней «малой» сцене, а на Большой, Международной сцене, спектакль которой не контролируется общей ситуацией и не имеет одного и того же автора. Отсюда интереснейший момент – спектакль непременно превращается в скандал, дебош и драку. Куратор оказывается чем то вроде побитого на ринге рефери.

Кабаков ухитрился обходиться без кураторов, он сам себе куратор. Менее успешные его коллеги оказались вынуждены играть роли, отличающиеся от Роли, избранной себе Кабаковым, а именно, роли отсутствующего автора. Им приходится присутствоать. Мизиано с необычайно ясностью показывает, как попытки поставить что-то на этой сцене – с треском проваливаются одна за другой. Замечательно показано в книге Мизиано и то, как сцена актуального искусства действительно превращается в театр для себя. Кураторы разыгрывают спектакли не для зрителей. Это несколько напоминает сдвиг от игры в шахматы к решению шахматных этюдов. В последнем занятии обычно нет проигравших. В отличие от шахматной композиции, в кураторской композиции, как правило, не бывает выигравших.

Остроумие автора тут проявляется прежде всего в том, что он предваряет основной массив книги – то есть хронику различных кураторских проектов – аналитикой «тусовки», убедительно показывая, что тусовка, как форма современного художественного процесса и художественной культуры, не имеет никакого содержания, кроме «успеха». Понятие успеха в этом смысле показательно даже с этимологической точки зрения, особенно для русской этимологии. «Успех», это производное от слова «спешить», это результат оправдавшей себя спешки и поспешности. Однако этим успех и ограничен. Его смысл сохраняется только в точке, когда одно событие догоняет другое. Большим успехом России был и остается факт ее соревнования с США. «Догнать и перегнать Америку» России если в полной мере и не удалось, то, во всяком случае, ей удалось сделать эту цель и желание – единственным содержанием ее неповторимого менталитета. И это безусловный успех.

Он же с неувядаемой (или слегка увядаемой) силой проявляется и в духовной гонке художников.

Тот факт что, доброжелательные в душе своей, русские художники и прежде всего Александр Бренер и Олег Кулик – то кусают своих западных коллег, то крушат их произведения, то оказываются в положении затравленных публикой, как Авдей Тер-Оганян – прекрасно иллюстрирует перипетии Большой и Малой сцены житейского равно как и политического театра. Одно жаль – искусство в этом случае все еще продолжает отражать жизнь, вместо того, чтобы, прислушавшись к совету Оскара Уайльда, – поставлять ей новые образцы для подражания.

Недавно проведенная ГЦСИ акция «Художник и оружие» в этом отношении может быть показателем тонкой чувствительности кураторов. Ведь чего, в сущности, не хватает современному актуальному искусству для полного превращения в театр (военных действий) – так это оружия. Если бы назначить Жириновского на пост министра обороны, а Бренера – на пост министра культуры, на какое-то время удалось бы превратить броуновскую тусовку московских галерей с их красивыми названиями во что-то иное. Препятствует этому только одно – неистребимое миролюбие наших верховных кураторов, впрочем как и художественных кураторов, в самой должности которых слышится терапевтический смысл «лечения». Вопрос, конечно, только в том, как лечить - участливостью аналитика или психодрамой полувооруженного конфликта? Этот вопрос неизменно окажется в центре внимания всякого, кто прочел эти две интереснейшие книги, посвященные самым больным вопросам современного русского (а может быть, и китайского, американского, немецкого) искусства.

2014предыдущий месяцследующий месяц
Instagram
Facebook
Вконтакте
Instagram
Foursquare
Twitter
Теории и Практики
Youtube – Видео лекций
Подписка на еженедельную рассылку
Москва, ул. Зоологическая, 13. +7 (499) 254 06 74  © Государственный центр современного искусcтва. Разработка [artinfo]. Дизайн [Андрея Великанова]