Нос Лемешева

12.03.2006

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

В минувшую субботу (11 марта) я прослушал передачу «Радио России», в которой известный поэт Андрей Дементьев вел беседы с художником Александром Шиловым. Дементьев еженедельно ведет на «Радио России» такие беседы с разными представителями российской культуры. Эта передача входит в систему аналогичных передач «Радио России», в том числе – бесед о театре, которые ведет А.Калягин, или бесед Е.Высоковской с политиками и деятелями культуры. Сам по себе формат таких бесед – удачная находка, так как помимо обмена мнений между ведущим и гостем в эфире звучат и голоса радиослушателей, которые звонят в студию и высказываются по тем или иным вопросам. Так что здесь достигается и некоторый момент интерактивности, слушатель не тонет в безымянной массе «аудитории», его голос тоже звучит. И вот этот трёх- (или даже много-) голосый ансамбль дает пищу для размышлений по разным поводам, в том числе и по поводу современного искусства, как случилось на этот раз.

Мне не удалось дозвониться до студии, и я не смог высказаться по ходу этой беседы. Но так бывает часто. В конце концов, звонков много и везет не всем. Однако, пользуясь случаем, хотел бы здесь сказать, что хотелось, а может быть и выйти за рамки короткой реплики.

Прежде всего, бросалась в глаза отчетливая симпатия ведущего и его гостя. На мой вкус, выражение этой симпатии, которая сама по себе, конечно, никак не может осуждаться, в процессе передачи несколько зашкаливало. Участники не скупились на комплименты, называя друг друга чуть ли не «великими», что выглядело и смешно, и бесвкусно. Но дело даже не во вкусе и не в чувстве такта. Тут есть и определенная журналистская этика. Приглашая к участию в беседе широкого слушателя, ведущий едва ли должен нагнетать атмосферу исключительности основных персонажей. Так как в таком случае он вольно или невольно настраивает слушателя не на независимый взгляд, а на род благодарных излияний. Что и происходило. В эфир прорывались сплошь и рядом столь восторженные слушатели, так что я недоумевал, как же может вписаться в этот медоточивый тон человек, которому творчество Шилова не кажется столь значительным и прекрасным.

Мне самому, например, творчество Шилова кажется в меньшей степени серьезным искусством и в большей мере родом оформительства, обычно применяемого для оформления, скажем, шоколадных наборов. Но разве это причина не обсуждать с ним проблемы современной живописи? Ведь не обязательно преклоняться перед художником, чтобы обсуждать с ним важные проблемы культуры.

Если А.Дементьев заинтересован в сопоставлении разных взглядов, ему, с моей точки зрения, следовало бы часть своих восторгов оставить за рамками эфира, и вести беседу в более объективных тонах.

Но и это не так уж важно. Гораздо важнее мне показалось то, что беседа о судьбе художественной культуры велась с крайне односторонних позиций. Естественно, что взгляды на искусство и у Дементьева и у Шилова могут быть какими угодно. Удивляло не это, а то, что оба авторитетных человека говорили об изобразительном искусстве так, как будто им никогда не приходилось знакомиться с историей этого искусства в ХХ веке. Они высказывали мнения, простительные для человека, никогда не читавшего ни одной книги по истории современного искусства, но при этом не скупились на разного рода моральные оценки современного искусства и современной культуры. Быть может в этих своих оценках они отчасти и правы, но все же разделение всех художников современности на тех, кто честен и мастеровит, заинтересован в судьбах простых людей, и разного рода шарлатанов, обманывающих наивную публику и вздувающих цены на беспомощную пачкотню – выглядело по меньшей мере странным. Едва ли такая трактовка может сама по себе считаться честной. Да, в нашей стране в течение почти ста лет этим простым людям были недоступны никакие факты и мнения по поводу искусства, кроме официально утвержденных и одобренных идеологической цензурой. Но ведь это время минуло. Сегодня ничто не запрещено и мало помалу широкой зрительской аудитории становятся доступны и произведения и взгляды не только Бродского и Лактионова, но и многих других, которые придерживались иных мнений. На вопрос о том, как Шилов относится к «Черному квадрату» Малевича, герой программы ответил уклончиво, сославшись почему-то на жену американского посла, портрет которой он писал, и которая обладала какой-то картиной какого-то художника, изобразившего нечто подобное Малевичу. Ответ был настолько неуважителен по отношению к автору вопроса, что даже сам Дементьев был вынужден его повторить. Шилов и второй раз ушел от ответа, сославшись на то, что он имеет относительно творчества Малевича и авангарда в целом свое мнение. Казалось бы, отлично – изложи это мнение в мало-мальски культурной форме, а не отмахиваясь от этого художника как от мухи, севшей на пирожное.

Но нет, никаких даже отдаленных признаков способности обсудить творчество Малевича или отношение авангарда к реалистической традиции, Шилов не высказал. Остается, увы, предположить, что сделал он так не в силу невоспитанности – голос его звучал достаточно достойно – а просто в силу незнания, элементарной невежественности в вопросах, в которых ему, как Академику и кавалеру многих наград и титулов, пристало бы иметь какие-то познания хотя бы в рамках школьной программы. Аналогичным образом остался без ответа и вопрос другой слушательницы о Филонове.

Ведущий и его собеседник пространно рассуждали об упадке современного искусства как бы не замечая, что их аргументация почти воспроизводила взгляды не только советской Академии художеств времён Жданова, но и ревностных борцов с «дегенеративным» искусством в Германии 1930–х годов.

Видимо почувствовав, что беседа превращается в какое-то заседание идеологического отдела ЦК, Дементьев разбавил ее музыкальной вставкой. Оказалось, что Шилов большой поклонник Чайковского и к всеобшщему удовольствию беседа об актуальных проблемах современной живописи была прервана минут на пять сентиментальным вальсом Чайковского. После этого душеспасительного антракта, участники поговорили о музыке, которую, как припомнил Шилов, любили и некоторые художники, например Леонардо да Винчи. Дементьев вспомнил, что кисти Шилова среди массы знаментых и почтенных людей принадлежит и портрет Лемешева, и Шилов вспомнил, как, еще совсем юным, он написал портрет знаменитого тенора. Первое впечатление Лемешева от портрета было неоднозначным. Он сказал художнику, что нос на портрете не похож на его собственный нос. Шилов поступил мудро. Он предложил великому певцу свыкнуться с портретом, и сверить свое впечатление через недельку. И вот – успех. Через неделю Лемешев признал, что нос на портрете принадлежит именно ему.

Мне эта история почему то напомнила нос майора Ковалева из гоголевского рассказа. То ли потому, что общий уровень беседы неотвратимо возвращал в атмосферу какой-то фантасмагории недавнего прошлого, в котором безумия было не меньше, чем в наше время, хотя оно было иным. То ли потому, что сам этот нос, выскочивший словно из табакерки ни к селу ни к городу, указывал не те границы художественного кругозора, далее которых беседа не смогла продвинуться вопреки тому, что слушатели «Радио России» вполне достойны более далеких перспектив своего художественного опыта. Но, конечно, нос Лемешева тут был ни при чем, как и нос майора Ковалева.