Искусство расширяет площади и круг знатоков

20.05.2004

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

Отрадно наблюдать, как в самом начале нашего, теперь уже XXI века, искусство победно заявляет о себе в обществе. Взрыв музейной активности и подъём критики напоминает век позапрошлый, то есть девятнадцатый, с его повсеместной манией строительства новых музеев. Но тогда, в XIX веке это легко объяснялось тем, что к культуре примыкали новые слои публики – прежде всего мелкобуржуазной. Археология открывала новые культурыне сокровища, и всеобщий рост богатства отражался в эстетических ценностях, они росли на бирже общественнного сзнания параллельно с ростом стоимости всех прочих акций.

Ныне ситуация несколько иная. Мелкая буржуазия растворилась в массах трудящихся и нетрудящихся, рост богатства перестал быть чем-то особенно заметным, все чаще поговоривают об обнищании, хотя еще не выяснили будет ли оно - по Марксу – абсолютным, или все же относительным.

Богатеет население или нищает – вопрос сложный подождем лет пятьдесят – узнаем. Но вот искусство обретает все новые пространства, и деньги для этого обнаруживаются в самых разных местах. Отчасти у государства, отчасти у частных владельцев, отчасти в лотереях.

Только что появилось сообщение об открытии в Лондоне гигантской галереи Ларри Гагосяна, вслед за этим поступилии сведения о строительстве не меньшей галереи современного искусства в Денвере. Берлускони наконец добился резкого расширения экпозиционных галерей Уфицци, в Санкт-Петербурге архитектурные звезды мира консультируют Михаила Пиотровского с его проектом расширения Эрмитажа, а Русский музей уже обрел новые пространства. И это только малая толика всех новостей с музейных фронтов.

Быть может, этот подъем интереса к искусству связан с туризмом? Такой вопрос возникает прежде всего для больших туристских центров – вроде Лондона, - где толпу туристов надо кормить зрелищами, это так для Флоренции, галереи которой перенапрягаются под натиском посетителей, наконец для Санкт-Петербурга, в котором, правда, туристов не так уж и много, так как им просто негде жить, гостиниц в городе практически нет, - но для далеко не туристского американского Денвера это едва ли так.

Иначе говоря – одной и единственной причины музейного и галерейного бума тут отыскать не удается. Явление остается хоть и отрадным, но загадочным.

Строительство новых галерей, естественно, связывается с ростом интереса к новому искусству. За исключением Эрмитажа и Уфицци основная доля новых площадей отдается под выставки современного искусства. Парадокс тут в том, что интерес к нему – по статистическим данным – растет, хотя само оно переживает скорее упадок. Новых идей и значительных событий в этом мире как-то не просматривается. Возникает подозрение, что публика хочет попасть на «финал» большого исторического кубка мира по авангарду.

Едва ли рост площадей галерей современного искусства можно объяснить повышением к нему покупательского спроса. Произведения художников –авангардистов стоят дорого и занимают столько места, что о «массовом» покупателе тут речи быть не может. Это все же скорее зрелище, чем коммерция.

Быть может тут срабатывает эффект запаздывания массовых реакций. Публике надоело смеяться над «абстрактными» и иными фокусами авангарда и она, сменив гнев на милость, теперь готова созерцать инсталляции и концепции, заготовленые для ее радости художественной молодежью?

Трудно сказать, это скорее всего вопрос – адресованный к будущему, будущему веку и нам остается отчасти ждать ответа на него, отчасти самим давать такой ответ.

На фоне этих вопросов каждая новая выставка кажется уже социальным экспериментом.

Вот в Художественной галерее Манчестера открыталась инсталляция Сюзи МакМуррей «Flock». Как обычно, дать перевод этого названия трудно, так как оно означает массу разных вещей. Это и стадо, и стая, и декоративный прием для украшения дорогих обоев, и, наконец, масса разных глаголов. Предсталяет собой эта инсталляция комнату или зал, покрытый со всех сторон – и на стенах, и на потолке - индюшинными перьями.

Публике раздают небольшие заранее заготовленные листки с просьбой высказаться по поводу выставки, и народ отвечает на этот призыв весьма охотно.

Мнения самые разные, что видимо и подозревала Сюзи МакМуррей. Илья Кабаков сам эксплицировал эти мнения, работая и художником, и публикой в одно и то же время. Нужно сказать, что Кабакову удавалось полностью исчерпать набор стандартных реакций зрителей и никогда не упустить таких, которые он не мог бы предвидеть. Публика в Манчестерской галерее и ведет себя точно по сценарию Кабакова. Одни жалуются на аллергию, другие жалеют несчастных индюшек, которых пришлось лишить жизни для устройства этого зрелища. Третьи разъясняют тупым и сентиментальным птицелюбам, что перья эти добыты с тех самых индюшек, которых они только что ели за обедом и что специально на жизнь птиц Сюзи не покушалась... и в таком роде до, если не бесконечности, то до больших величин. Вероятно именно они – большие величины – в данном случае играют существеную эстетическую роль, и количество отзывов на выставку в принципе оказывается косвенно представленным на ней количеством самих перышек. Можно пойти дальше и сказать, что хоть индюшинное перо не гусиное, но и оно содержит в себе намек на «перо» как таковое, а следовательно на письменность и т.п. и т.д.

Вот тут-то и начинает просвечивать некоторый вариант ответа на вопрос – зачем публике это новое искусство и почему для него строят так много новых галерей.

Это – развлечение. Искусство всегда было развлечением и новое искуство не исключение. Тут обнаруживается некий род викторины. Художник задает вопрос, публика отвечает. Художник заходит с шестерки. Публика бьет валетом, и лишь в конце концов обнаруживает, что шестерка-то козырная и выиграл художник. Впрочем, может быть замечает, а может быть и не замечает. Между любопытством, с которым народ окружает наперсточников, и энтузиазмом посетителей таких выставок я большой разницы не вижу. А есть ли разница между художником и самим наперсточником - это вопрос теоретический и исторический, ответ на который даст нам, наверное, грядущий век. И вот тогда мы окончательно поймем, почему Берлускони стал таким поклонником изящных искусств.