Наука и искусство

29.07.2004

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

То, что наука и искусство – не одно и то же известно давно, наверное, с античности, хотя в Древнем Египте эту разницу, вероятно, уловить было бы трудно. Статья Эллен Виннер, помещённая в журнале The Chronicle of Higher Education 2 июля 2004 года, заставляет вернуться к этой почтенной, но несколько утратившей свой пафос теме.

Этот пафос, впрочем, время от времени вспыхивает вновь, что и заставляет пристальнее всмотреться в аргументы автора, профессора психологи в Бостоне и Гарвардском институте высшего образования. Эллен Виннер не претендует на новизну своих взглядов, но считает необходимым указать специалистам так называемых гуманитарных дисциплин, что об искусстве имеют право судить и ученые-естественники.

Повод для обсуждения ей дала история, связанная с тем, что не ученый, а как раз художник Дэвид Хокни – фигура не малозаметная, возбудил интерес общественности к тому, что в эпоху Возрождения изменения в живописи произошли в связи с тем, что художники стали пользоваться оптическими приборами для построения перспективных изображений. Физик Чарлз Фалко из Аризонского университета провел исследования и с цифрами в руках доказал, что Лоренцо Лотто в картине «Муж и жена», написанной в 1523 году действительно пользовался линзами, предшественниками нынешних фотоаппаратов. Виннер ссылается на каких-то историков искусства, которые всем этим доказательством были возмущены и хором утверждали что это либо не так, либо не имеет никакого значения. К сожалению, имен этих несговорчивых историков искусства Эллен Виннер не называет, что несколько ослабляет критический пафос ее статьи и делает его абстрактным.

Но допустим, что такие историки действительно были. Их аргументы касались не возможности использовать оптику в живописи, а того, что качество живописи и ее историческая ценность от этого не меняются.

Эллен Виннер далее ссылается на работы психологов, посвященные проблеме так называемого «пика» творческой активности художников, показавшие, что у одних он приходится на юность, у других скорее на старость. Работа психолога Галенсона на эту тему уже не вызвала острой реакции историков искусства. Наконец упоминается и исследование Кей Редфилд Джэймисон, посвященное влиянию механизмов биполярного зрения на творческую деятельность.

Все это отчасти интересно, но пафос статьи бьет мимо цели, так как ее автор рассматривает эту тему вне конкретных исторических и ценностных контекстов. Стоит ли поднимать большой шум о линзах в живописи, после того как живописные произведения получались путем отпечатывания краски на холстах телами обнаженных манекенщиц? Зачем ворошить историю физики и психологии, когда в живописи веют вихри лингвистики и математической логики? Имеет ли смысл позиция историков искусства, отрицающих роль оптики или экономики, когда отчасти вся современная живопись оказалась иллюстрацией к политэкономии и философии?

Действительная проблема должна была бы касаться не столько отношений историков искусства к естественным наукам, сколько вообще границ между гуманитарной и негуманитарной сферой знаний, ярче всего сказывающейся не в живописи, а в философии. Что же касается влияния на искусство философии и религии, то тут и сама Эллен Виннер и ее оппоненты едва ли нашли бы предмет для споров. Сосредоточенность на частном вопросе о роли оптических приборов или методов нейропсихологии мешает увидеть более широкую область проблем взаимодействия отраслей знания и идеологии в духовной жизни Нового времени. Впрочем, конечно, не всем. В большинстве случаев это взаимодействие никак нельзя считать оставшимся незамеченным. Эллен Виннер стоило бы почитать хотя бы Мишеля Фуко или Люиса Мамфорда, не говоря об Эрнсте Гомбрихе. Показательно то, что в этой публикации выражается дефект нашей современной цивилизации в целом, ее лейтмотивы иногда остаются неизвестными даже самим ее творцам. Проблемы, которым посвящал свои книги еще Чарлз Сноу, начинают ни с того ни с сего обсуждаться как бы с нуля, и обе стороны забывают, что вопросы эти старые и давно осмысленные. Поэтому интересы спора уводятся в сторону, а новый взгляд на проблему в целом остается не раскрытым. Тем самым смазывается и сама проблематика взаимодействия науки и искусства, некогда популярная и в СССР (стоит вспомнить работы Б.Мейлаха, В.В.Иванова и многих других). Подлинная проблема, как мне кажется, состоит в том, что в общем виде эти вопросы так и не стали достоянием широкой и постоянно обновляющейся проблематики и дискуссии. Они остаются периферийными, в то время как частные «открытия» в этой сфере, как в науке, так и в искусстве (тут стоит припомнить все многочисленные технические нововведения хотя бы в компьютерной живописи) кажутся чем-то особенно значимым и актуальным, вопреки своей отнюдь не первой свежести. Вероятно, дело в том, что современная духовная культура остается организационно расколотой и даже американские университеты, сделавшие очень много для того, чтобы этот раскол был преодолен, с этой целью все же пока справляются не слишком успешно.