А.Раппапорт. Нелепый конкурс

27.04.2010

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

Обозреватель газеты «Гардиан» Джонатан Джонс 30 марта опубликовал статью, названную «Кто более велик – Леонардо или Микеланджело?»

Легко понять критика, которому интереснее вглядываться в события полутысячелетней давности, чем в дела современников, и часами созерцать Мону Лизу и Давида, вместо того, чтобы бегом нестись по залам с бесконечными инсталляциями. Привязка к датам тут не при чём. Эта суетливость актуальной мертвечины (сколько трупов, кто взорвал?) кажется сущей чепухой перед актуальностью вечно живого следа великих покойников. Газета, пестрящая бессмысленными, хотя и трагичными новостями, вдруг становится в таких случаях прорывом во времени и почти потусторонним взглядом в вечность.

Некогда Малевич проницательно заметил, что голова микеланджеловского Давида не соответствует по стилю и характеру его же телу. Само по себе это суждение, как ни странно, приличествовало бы Праксителю, а не отцу супрематизма, добившемуся новой безликости лиц, и бестелесности тел. Единство лица и тела – явление идеальное. В жизни почти у всех людей лица и тела принадлежат и разным характерам и разным возрастам. У морщинистых стариков и старух встречаются по юношески нежные телеса, у мужественных физиономий - мальчишеские тела. Личики младенцев таят в себе старческую непроницаемость, спины не похожи на животы. Ягодицы на плечи.

Джонатан Джонс видит в фигуре Давида из флорентийской галереи иной парадокс. Статуя, самим своим названием (статика) говорящая о покое, в работе Микеланджело вся в движении. Кровь бьётся в жилах, поворот головы резок, готовность к действию уживается со спокойствием. Но это только часть из парадоксов, облаком окутывающих два шедевра, ставшие предметом нашего неувядаемого восхищения. Джонс живо рисует темную выгороженную часть мастерских при флорентийском соборе, где Микеланджело резцом, напильником, сверлом орудует над глыбой белесого мрамора, сорок лет простоявшей без употребления, после того как какой-то неудачник начал из неё что-то высекать. Он не любил зрителей и подсматривавших, он всегда был один на один со своим мрамором. Теперь очередь в галерею тянется по улицам Флоренции, чтобы бросить взгляд на то, что давно рассталось с создателем, как и очередь в Лувре тянется к залу с Джокондой. Если Иосиф Бродский прав, что «взгляд оставляет на вещи след», то видеть мы должны уже не то, что видел живописец и скульптор, а нечто вроде материи для сыщика. Джоконде так и не удалось попасть даже к своему заказчику, синьору Джокондо, купцу и банкиру и его жене Лизе. Леонардо держал картину при себе и переписывал чуть ли не до последнего вздоха. Впрочем, её видели многие ещё и тогда, и поражались тому, что нам трудно даже и вообразить себе – её особой живой натуральности и пугающему сходству с оригиналом. Это парадокс. Какой оригинал может быть у Моны Лизы? Разве что сам художник или его мать. Мы стремимся исключить все варианты выхода картины за свои пределы, замкнуть её на самоё себя. Ее магия – магия гипнотического герметизма, она как чёрная дыра, (хоть и видна), не отпускает взоров обратно, вовне.

По мнению Джонса, её чернота и темнота в другом - в тёмных тенях, устроенных так, что фигура и открывающийся за ним пейзаж теряют свою пространственную координацию и лицо становится чем-то далёким, а пейзаж – близким. Но, будучи в этих своих темнотах чем- то прямо противоположным белой поверхности статуи Давида, она обретает и сходство с ним, их роднит внутренняя концентрация смысла. Миллионы следов, оставленных зрителями на поверхности статуи или картины, на самом деле исчезают, а радиация внутренней силы шедевров выходит за поверхность, уже лишённая конкретных свойств и слепит некоторой чистой энергией, в которой нет ни сходств, ни различий, ни имен, ни сюжетов.
Леонардо и Микеланджело недолюбливали друг друга. Устроенный во Флоренции конкурс на батальную картину выиграл Микеланджело, и её передали в Рим. А Леонардо покинул Флоренцию, и уехал во Францию. Остались лишь наброски и воспоминания, сами картины исчезли. Этот конкурс нелеп, как и все конкурсы. Но его нелепость заметнее. Заставить Леонардо и Микеланджело бежать наперегонки – идея, способная прийти в голову дошедшей до абсурда демократии. И в итоге демос остаётся в проигрыше. Где эти утраченные шедевры? Их уничтожила та же сила, что и родила – конкуренция. Леонардо оказался менее конкурентоспособным. Не смешно. Проигравший конкурс Леонардо жил во Франции, наверное, лучше, чем Микеланджело во Флоренции. Оба были одиноки. Оба не знали взаимной любви кроме любви к своему искусству.

Но что задело меня во всей этой истории – так это сам Джонс и его размышления. Живые шедевры, сходные при всех своих различиях в своём одиночестве, сделавшись паноптикумом тысячеглазого Аргуса туристов, дождались разговора по душам. Превращённые масскультом в топ модели для ротозеев, в ряду голых девиц, ласкающих корпуса (тела) Бугатти и Альфа Ромео, эти шедевры нашли в лице Джонса кого-то, кто, вопреки Парису, дал каждому по яблоку превосходства, хотя и не нужному им как не нуждающимся в превосходстве. Так что можно считать, что эти яблоки достались им по тому же всемирному закону тяготения, что некогда был замечен другим одиноким мечтателем в тиши кембриджского сада.
 

2014предыдущий месяцследующий месяц
Instagram
Facebook
Вконтакте
Instagram
Foursquare
Twitter
Теории и Практики
Youtube – Видео лекций
Подписка на еженедельную рассылку
Москва, ул. Зоологическая, 13. +7 (499) 254 06 74  © Государственный центр современного искусcтва. Разработка [artinfo]. Дизайн [Андрея Великанова]