А. Раппапорт. Музей и время Небытия

12.01.2010

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

Когда то музеи были храмами муз, но это было давно, с тех пор многое изменилось. Музей в современном мире выступает как социально-культурный институт и одновременно как архитектурно-строительный тип зданий. В качестве института музей означает стягивание пространства и времени в одну точку, в зал музея. Здесь в музейном зале мы видим то, что в жизни, в истории было разделено порой многими километрами и сотнями лет. Это стягивание пространства и времени может быть отчасти уподоблено сходимости лучей зрения к перспективной точке схода, к сближению рёбер пирамиды или сбеганию поверхности купола к его вершине.

Одновременно приходится констатировать, что помещение в музейном зале некогда разобщенных во времени и пространстве предметов означает изъятие их из тех локальностей, в которых они некогда жили и сосуществовали со своей средой и своим контекстом. Это напоминает рекрутирование детей в интернаты или государственные ясли, где дети, утратив связь с домом и родителями, живут в новой атмосфере учения и воспитания на казённый счет. Всякое такое изъятие оставляет по себе рану небытия, невидимую, но отнюдь не иллюзорную пустоту.

Если собирание вместе разных раритетов и шедевров можно истолковать как аккумуляцию ценностей, то вырывание их из своих естественных сред можно толковать и как обеднение, чуть ли не грабёж. Стечение богатств мира в одну казну, в один сундук означает одновременно депривацию, лишение каких-то мест их сокровищ, и тем самым в какой-то мере лишение этих мест (хотя бы отчасти) их смысла. Тут уместно уподобить музейную аккумуляцию аттрактивности столиц, которые вольно или невольно, добровольно или принудительно стягивают к себе и денежные и вещественные и человеческие ресурсы стран, а в каком-то смысле и всей земли.

Музей как охранительное учреждение, призванное спасать ценности и сокровища, может легко превратиться в Освенцим для них, если кто-то из злого умысла или по случайности разрушит или сожжёт его. Тогда все это попадет разом, и Аль Каеда наверняка в следующий раз будет выбирать не место сосредоточения чиновников в небоскребах, а самые знаменитые музеи мира. Удар по Лувру окажется больнее, чем удар по Плас Дефанс.

Но в ретроспективном зеркале этот гипотетический удар в какой-то мере окажется возмездием за то, что эти вещи были когда-то изъяты из их родных мест и насильно вывезены в центр.

Нетрудно припомнить серию скандальных разбирательств по делу о хищении икон из храмов, в частности из храма Афины Партенос – в Афинах и переброске их лордом Элгиным в Британский музей на Рассел грейт стрит, в Лондон. Но и Исторический музей, и Третьяковская галерея, и Эрмитаж, по сути дела, всё те же места хранения как-то похищенных богатств земной поверхности.

В будущем начнётся, если уже не началась, борьба за реституцию, выходящую за пределы того, о чём спорят сегодня.

Дело не только в том, что не желая отдавать награбленное фашистами и нацистами, Россия идет по пути права силы, но и в том, что продолжается процесс концентрации и перемещения. Лагеря перемещённых предметов и концентрационные лагеря шедевров напоминают кое-что иное. Удивительно, что именно тюрьмы и музеи оказались в отношении исторической преемственности. Россия, бывшая страной концлагерей и тюрем, внезапно превращается в страну музеев. Исторический парадокс имеет под собой более чем исторические основания, тут дело не в политике, которая наследует эти интенции, тут дело в какой-то метаисторической воле культуры к концентрации.

Библиотеки, музеи, столицы, выставки постоянно перераспределяют богатства планетарной суши, перемещают ценности в небольшое количество мест, создавая культурный магнетизм этих мест.

Не удивительно, что сегодня художники работают не для людей, не для домов, не для друзей – а для музеев. Музеи, начав втягивать в свою орбиту прошлое, вскоре стали втягивать в неё и настоящее, а в скором времени втянут и будущее.

Европейские музеи, в отличие от американских, служат сегодня памятниками имперского насилия. Можно согласиться, что оно позволило сохранить массу шедевров и сделать их достоянием всего человечества через воспроизведение. Можно и нужно отдать должное спасительной функции музеев. Но при этом - как это ни трудно и ни печально – нельзя закрывать глаза и на то, что в пространстве и времени культуры всё это ведет к чрезмерной и искусственной концентрации ценностей и превращению людей, живущих поблизости, в избранников судьбы.

Это новое сословное деление на провинциалов и жителей столиц – в том числе и культурных, вероятно принадлежит прошлому, и в будущем будет как-то преодолеваться.

Следовательно, в будущем музеи ждет реституция и экспроприация.

Сегодня этот процесс ещё зреет в глубинах, и музеи ещё работают на благо, но наступит момент и придётся как-то «размузеивать» мир, раскрепощать сокровища, менять географию историко-культурных ресурсов планеты.

Музеи сами, таким образом, попадут во власть времени, и тут окажется, что будучи его хранителями, они терпят поражение от стихии, которой долгое время владели. Время, сконцентрированное в музеях, выйдя за их стены, не пощадит и самих своих хранителей. Машина времени сломает островки исторической безопасности, поднимет шлюзы. Но происходить это будет в совершенно новых пространственно-временных условиях новой виртуально-электронной культуры.

То, что на первых порах конкурентом музеев станет интернет, уже не вызывает сомнений. Интернет уже стал конкурентом библиотек. Но в качестве хранителя он не требует концентрации. В интернете вещи хранятся в своей виртуальности, оставаясь на своих местах. Интернет как глобальный музей более не требует концентрации вещей и текстов в избранных хранилищах, как не требует присутствия людей в столицах.

И вот когда это станет уже обыденным фактом, вопрос о музеях выйдет на совершенно иной уровень, и музей, лишившись своего пиратского и имперского прошлого, станет вновь жилищем муз.

Потому что место встречи муз и особое пространство муз всё равно должно существовать. И не исключено, что архитектурно-строительный тип зданий – станет как раз тем местом, в котором музы будут по-прежнему существовать в своей весёлой семье и порой невесёлой игре. Произойдет некая музейная революция: в качестве собственников музеи будут умирать, а в качестве храмов - возрождаться. Но храм не место торговли, и тем более не склад награбленного. Храм – место поклонения и приобщения. Храм – святилище инициации.

Инициация – институт, ушедший из мира довольно давно. На место инициации стало обучение, образование как передача знаний и ценностей культуры. Но дух инициации невозможно уничтожить. Всякое обучение всё ещё остается инициацией, которая, как известно, связана со смертью и воскресением посвящаемого. Музеи как храмы посвящения (а не только просвещения) должны будут в какой-то мере взять на себя и функцию инициации и, стало быть, доведения человека почти до смерти. И вот тут-то и откроется провиденциальный смысл концлагерей великой эпохи строительства коммунизма в одной, отдельно взятой стране, которая устраивала инициации без воскрешения, ограничившись фазой убийства.

Убийство в музеях станет каким-то особым, а ведать им будут все те же музы. Эти музы, вдохновлявшие поэтов и часто являвшиеся им в виде прекрасных незнакомок, всё ещё сохраняют свою жизненную опасность. Всё ещё требуют жертв. Искусство требует жертв постольку, поскольку оно причастно инициационным обрядам и ритуалам сохранения и трансляции культуры. В частности, в форме её перманентного развития. Мы поймём жизнь художников как храмовых жрецов музеев, если их жертвенность и жертвы смогут восстановить инициацию человека в его собственный человеческий мир и миф.

Но тогда архитектурно-строительный тип зданий музеев, в его несколько некрофильской нынешней форме, уступит место чему-то иному, возьмёт на себя какие-то черты стадиона и кладбища, театра и суда, библиотеки и больницы, роддома и пантеона.

В качестве социально-культурного института музей как храм и как обрядовое место изменит и свой внешний облик, и свою планировку, и свою связь с электронной глобалистикой нынешнего культурного супермаркета. Возможно тем, чем так хороши нынешние английские музеи – свободным входом – он как раз вынужден будет поступиться. Ибо в каждом храме есть целла, адитон, место в которое войти нельзя. И это место обязательно должно возникнуть в новых музеях уже не как золотая кладовая или спецхран, а место, где время будет иметь такой смысл, который несовместим с обычной жизнью, и, не будучи ни камерой пыток, ни местом казни, оно оставит за собой новый смысл культурного Небытия.