Cloaca Maxima

08.10.2006

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

«Они делают фольклорную массовку, а держатся как Томасы Манны…»

А.Кустарев, «Нервные люди»

1.

Двухтомный «Учебник Рисования», Максима Кантора являет собой произведение чудовищное, в том числе и по размеру. Я не стал бы его читать, но влип, поскольку поддался на восторженную рецензию Г.Ревзина. По остроумному замечанию А.Кустарева, пошлость – это банальность, произносимая с пафосом. В таком случае, «Учебник» – самое монументальное из виденных мной воплощений пошлости.

Это философский роман. Действующие лица тут не действуют, а рассуждают. Роман задуман как летопись, но внешний поток событий в нем читается слабо. События (порой случающиеся и в постелях) заслонены рефлексией.

Чем, вообще говоря, удобен философский роман? Тем, что он позволяет писать что угодно под видом мнений вымышленных персонажей, так как автор за них не отвечает. Кроме того, эти вымышленные персонажи рисуются как пасквили на узнаваемое лицо и, опять-таки, c автора взятки гладки. «Учебник Рисования» учит этим нехитрым хитростям.

Нижеследующие размышления – попытка уяснить самому себе, что же значит этот кирпич, брошенный в наше родное болото. В первых откликах роман в основном оценивается как значительное и важное событие, как «великий» роман, подводящий итог ушедшему столетию. Мне придется предложить другую оценку.

2.

Персонажи романа разделены на три группы.

Первая – представители московской авангардистской тусовки – художники, критики и галеристы. Хотя им уделено довольно много места, их мнений мы почти не слышим. Вместо этого автор, не скупясь на ехидные клички и сравнения, сплетничает об их интимной жизни. Их творчество описывается как род испражнений, а мысли заняты планами стяжания денег и славы. Автор рисует их в непристойном виде, замечая что у того или иного персонажа кривые зубы, вставная челюсть, помятое лицо, что его половые органы не способны на совершение положенного им акта, или просто раз десять повторяет прозвище некоей Розы Кранц – «толстожопая пучеглазка». Это патентованный способ полемики, позволяющий без усилий топить оппонентов.

Говорить о вкусе автора в таком случае нет смысла.

(Кантор, походя, показывает, как аналогичным образом можно расправиться и с неугодными философскими авторитетами. Допустим, вам не по душе философ Делез. Что делать? Достаточно написать, как некий урод убивает старушку или ребенка толстенной книгой Делеза.)

Вторая группа – это московский бомонд предпринимателей, политиков, журналистов, иностранных и местных бизнесменов и миллионеров, депутатов парламента и прочих известных публичных деятелей. Их мнения передаются в виде разговоров в своем кругу. С автором эти персонажи своими мыслями почти не делятся. И хотя их описания столь же карикатурны, грубых издевательств, используемых для изображения авангардистов, тут меньше.

Наконец, третья – это ученые и философы, близкие к семье повествователя, и сам автор, философские суждения которого о политике, истории и искусстве занимают в книгах главное место. Здесь есть место иронии, но вполне благопристойной, а порой эти картины рисуются и «не без слез». Самого себя автор называет – Павел Рихтер, (хорошо, что не Святослав), но не показывает. Поэтому ниже мы будем употреблять имена Павла Рихтера, Максима Кантора и категорию «автора» как синонимы. Прототипы персонажей отчасти угадываются, хотя автор и призывает их не искать. Поздно! Слово – не воробей. Между главами вставлен ряд отвлеченных этюдов о живописи, призванных обозначить камертон чистого вдохновения.

Есть еще странные вкрапления в начале и в конце книги. В начале автор просит не считать текст «документом», в конце же признается, что некоторые теории позаимствовал у отца и просит относиться к их изложению как к его интеллектуальной собственности, то есть как раз как к «документу». Что же касается «толстожопой пучеглазки», то это, видимо, не документ. И на том спасибо.

3.

Соответственно, в романе три области проблем.

Первая связана с попыткой объяснить судьбу художественного авангарда в искусстве, как способа дурачить людей во имя целей финансовой элиты. Однако сам авангард, вопреки столь важной его роли, тоже рисуется в состоянии морального и интеллектуального распада. Этот тезис позволяет нам понять, почему живопись самого Кантора пользуется некоторым успехом как в России, так и на Западе.

Вторая – проблемы современного состояния социально-экономической и социокультурной системы современности, включая Россию. Характеризуя ее хищническую природу, автор говорит и о возможных причинах успеха дельцов, присваивающих народные достояния.

Наконец, третий круг посвящен обсуждению некоего историософского проекта мироздания, в котором ищется ключ к искоренению зла, способ вернуться к великим гуманистическим традициям. Возможно, таинственный ключ хранится где-то в тайниках русской души или в сфере средневековой христианской живописи, обращенной, с точки зрения автора (не бесспорной) – к личности. Ей-то и призван обучить «учебник».

Обсуждение таких глобальных проблем – выходит за рамки моей компетентности. Что касается финансовой мировой закулисы, то тут я, разве что, замечу, что становление глобального мира кажется мне безальтернативной тенденцией, хотя ее трудно принять национально ориентированным элитам, особенно гуманитарным. Тем не менее, даже в России глобальная линия понемногу побеждает, и антиглобалистов начали успокаивать, макаронами по-флотски, вместо того, чтобы собирать из них новый «Интернационал».

4.

Поначалу создается впечатление, что цель книги – изобразить уродства авангардистской тусовки. Делается это в духе нынешних «разборок». Однако изображение московских аванагардистов дано в книге не просто как карикатура на знакомых и коллег по художественному ремеслу, но и как образ идеологического прикрытия планов мировой финансовой мафии. В отличие от простых теорий заговора, тут дается историософская схема распада христианской культуры, где искусство служило способом самопознания нравственной личности, и возрождения нового язычества – идеологии индивидуалистической художественной вседозволенности и безответственности, скрывающей алчность под симулякром «свободы». Эта идеология и воплощается в авангарде.

Автор почти не ссылается на мнения, ранее высказывавшиеся относительно затрагиваемых в книге вопросов, что, возможно, объясняется беллетристической формой, но время от времени вступает в полемику с И.Бродским. Бродскому «ворюга» был «милей, чем кровопийца». В книге Кантора утверждается, что ворюга и кровопийца – одна сторона медали, а вторая как раз - художественный авангард.

В романе не обсуждаются качественные различия авангардов начала ХХ века и последних его десятилетий. Первый характеризуется как система бессмысленных квадратиков и полосок, второй же — как безобразные акты эксгибиционисткой дефекации. Эта схема не нова, но едва ли исчерпывает реальный смысл авангарда. В устах художника, не чуждого истории и философии, использование такой упрощенной схемы может объясняться только желанием поскорее изваять предложенные карикатуры. Наверное, она не устроит ни любителей, ни врагов авангарда, так как предлагается как единственно истинная. Видимо, диалогический тип романа автору чужд. Книга не допускает инакомыслия. Понятно, что будет, ежели мир окажется перестроенным по проекту рассказчика, а сам он получит в нем власть, соразмерную его историко-философским притязаниям.

5.

Общий замысел автора – срывание всех и всяческих масок. Разумеется, через вымышленные имена рассуждающих лиц. Иными словами, срывание масок само совершается в масках, аналогично наездам ОМОНа. Пороки, которые автор живописует, не жалея бумаги, знакомы, так что автор ломится в открытые двери. На самом деле интересно – почему эти пороки так распространены, и почему, если с помощью очередной революции их попытаются истребить, то, скорее всего, лет через десять они появятся снова. Впрочем, автор в конце книги предлагает свое понимание причин и способов искоренения зла. Но об этом чуть ниже.

Итак, допустим, что авангардистская тусовка и впрямь малопривлекательна. Значит ли это, что ее надо избивать сапогами? И не пользуется ли автор ее ничтожеством как фоном для того, чтобы блеснуть сомнительными шутками и высокопарными умозрениями?

Чем объяснить грубость в описании несимпатичных автору людей? Быть может, тем, что автор рисуется как типичный «лишний человек», крайности критики которого обычно приписывалась нигилисту, убийце или самоубийце. Этот тип повествователя был свойственен XIX веку. Но, конечно, он может вновь появиться на страницах и в нашем столетии. Ныне его взгляды можно было бы приписать идеологии террориста, которой автор тоже посвятил пару строк. Он считает терроризм изобретением, необходимым властям для того же, что и авангардное искусство – это дымовая завеса над заговором проходимцев. Эта мысль не нова, но и не изжита. Теоретические суждения, обсуждаемые в книге, встречались в разных местах – от славянофилов до «Немецкой идеологии», от франкфуртской школы до постмодернистского шизоанализа. Они будут обсуждаться и впредь. Но дело не в высказываемых в романе идеях, которые хоть и не новы, но заслуживают обсуждения, а в том, как они излагаются. Существенны тут даже не самые карикатуры, а контраст соседствующих в книге великих идей и мелочности индивидуального злословия. Вообще, роман учит тому, что критика может быть не лучше своего предмета, а даже хуже.

6.

Возможно, что автор – невротик. Для такого диагноза есть и сюжетное основание.

Он ведь не просто одинок в чуждом ему мире, он к тому же еще и сирота. Единственный персонаж, который мог бы быть наделен в романе светлым авторитетом, отец Павла Рихтера - умер. Трудно представить, как мог бы сын разделаться с ним на страницах книги. Так что это находка, не делающая чтение более увлекательным, но спасающая автора от худших соблазнов. Мать вышла замуж за человека, находящегося между художнической и чиновничьей тусовкой. Отсюда – не лишенное известного метода гамлетовское безумие.

Есть в романе и российская специфика. С 1918 года интеллектуальная атмосфера страны была лишена полноценной социальной критики и рефлексии, предполагаемой «открытым» обществом, столь несимпатичным автору. В итоге единственной формой такой рефлексии становится не философское или социологическое исследование, не политическое движение, а роман, или художественное полотно, в котором представлены все явления и стороны жизни – искусство, политика, финансы, секс, фашизм, коммунизм, ренессанс, эстетика – все что угодно. До Максима Кантора этим приемом широко пользовался другой знаменитый живописец – Илья Глазунов.

Есть противники авангарда и на Западе; как правило, это новые левые. Но на Западе сложилась университетская культура, которая, не являясь формой цензуры, способствует фильтрации публикуемых идей и поддерживает известный порядок в общественной мысли, сохраняя крайности и соблюдая равновесие. Поэтому на Западе потребность сочинять такие философские романы, еще живая в конце XIX – начале XX века, ныне уходит в прошлое. В России же университеты – и раньше и сейчас – всего лишь учебные заведения, интеллектуальной элиты они не представляют и критического анализа социокультурной ситуации в стране не предлагают. От этого постоянные идеологические метания государства и отдельных авторов самодеятельных литературных пророчеств. Но ни «Мастер и Маргарита», ни « Доктор Живаго», ни «Тля» - не способны заменить научной и философской мысли в гражданском обществе. Последняя предполагает историческую и методологическую ответственность, а не сплетение случайных идей, как в сочинениях Д.Галковского или А.Зиновьева. Само же смешение политической, философской и художественной критики в скандальном жесте свойственно как раз авангарду. Кантор в этом смысле не отличается от Маринетти, Маяковского, Дюшана, Малевича и Кулика.

В раблезианских просторах канторовского романа изредка встречаются удачно замеченные детали и интересные вопросы. Но эффект «большого нарратива» доводит фельетонные шаржи до апокалипсических образов Босха, а подборку теоретических тезисов превращает в некую «Сумму политэкономии». Наблюдательность открывает автору иронические образы, но, не удерживаясь на уровне иронии, он сползает в сарказм, а от сарказма переходит к проповедям в духе гернгутеров или лапутянских теорий. Едва ли удачные наблюдения могут спасти этот роман в целом. Ведь всякий поклеп должен содержать и частицу истины. При этом, поскольку все это идет вперемежку, кажется, что один глаз автора воздет горе - к вечным ценностям, другой же подозрительно заглядывает в рот священнику, считая его зубы и число съеденных пирожков.

7.

Среди отвергаемых ценностей буржуазного мира вместе с авангардом оказалась и демократия. Что же вместо нее? Как ни странно, – просто живопись. Конечно, ошибки в политике могут стоить дороже погрешностей колорита, перспективы и анатомии. Но, раз уж живопись, зачем строчить тысячи страниц поклёпов на знакомых вперемежку с философией? Кантор своим романом отчасти сознательно, но чаще непреднамеренно ограждает и себя, и своих осмеянных коллег от возможного покушения беспристрастной критики, ведь едва ли кто захочет барахтаться в этой клоаке. Начав анализ, он тут же удушил его в зародыше своими наветами.

К концу книги обнаруживается, что она написана вообще-то не только против авангардистской и политической тусовки. У нее более великая цель – «патриотизм». Как ни странно, патриотическую тусовку автор не изображает, демонстрируя только свою индивидуальную любовь к родине. Он любит Россию больше, чем его герои любят Францию, Англию или Америку. Но, как и положено, «странною» любовью, которую можно было бы сравнить с любовью собственника к своей собственности, хотя она и хочет казаться бескорыстной. Именно здесь, мне кажется, и следует искать объяснение монументализму проекта. У нас всякий монументализм уже стал признаком властных полномочий.

Кто пишет историю, тот и владеет страной. Доказательство тому – десять раз переписанная властями история России с 1917 по 1997 годы. Написать историю России – значить завоевать ее, приватизировать. Приватизация, в известном смысле, аналог любви, в ней та же схема: желать, овладеть и использовать. Как и полагается любовнику, Кантор стремится приватизировать страну не по кускам, а всю сразу. Хотя так приватизированную Россию нельзя продать, все же стоит подсуетиться, пока не нашелся кто-нибудь другой. Поэтому-то автору до всего есть дело – до банков, олигархов, бандитов, депутатов, газет, галерей, тусовок, нищих старушек, пенсионеров, голодающих деток, проституток и охранников … все сгодится. Теоретически эти намерения не обсуждаются. Но ведь чем массивнее приватизация, тем тише она совершается. А шутовской хоровод – для отвода глаз.

Поэтому заключительный монолог временщика Лугового написан не без сочувствия и кажется внушением, которое мог бы сделать сыну блистающий отсутствием отец. Этот монолог оправдывает вариант символической приватизации страны, как способ обрести в мире место, где можно было бы чувствовать себя дома, и даже быть в нем хозяином, что в Лондоне не удается.

В конце книги Кантор объясняет, как навести порядок в России. Это именно и есть задача интеллигенции, то есть – художников. Стоит описать все правдивыми словами, и мир немедленно изменится к лучшему.

Пожелаем автору успеха. Если живописью, сделанной до 2006 года, ему этот порядок навести не удалось, может быть теперь, после выхода в свет романа, российские мздоимцы устыдятся, олигархи вернут миллиарды, киллеры перестанут убивать, журналисты лукавить, художники публично испражняться или строчить друг на друга доносы. Будем очень благодарны автору.

Но, стоп! Не скатываемся ли мы к тому же стилю насмешек, какими автор изничтожил героев московского бомонда? Как пользоваться свободой слова, не делая из свободы, к которой автор относится с большим подозрением, оправдание вседозволенности? Кстати сказать, ставшее распространенным в последнее время аффектированное отрицание свободы тоже не столько парадокс, сколько трюк. Если оно провозглашается свободно, то само себя опровергает, а если вынуждается кем-то другим, то грош ему цена.

Перед нами обличающая карикатура на коррупцию. Но не коррумпирован ли и сам обличитель? Капиталистическая система, рождающая общество досуга и потребления, ориентирована на потребительские стандарты и идеалы, которые в наши дни уже все меньше воспроизводятся по нормам традиции и все больше становятся предметом забот художника и дизайнера. Если этот художник и сам продажный – дело плохо. Можно, скрепя сердце, понять истоки коррупции в чиновном мире, политике, торговле, праве – но предлагаемый художником или проектировщиком идеал как смысл существовования, и соотвественно и образ самого художника не могут быть подвержены коррупции. Ибо в таком случае идеалы становятся идолами, а мир трещит по швам и возникает уже не комичный образ «политого поливальщика», а образ зловещего уробороса – пожирающей себя змеи. Усматривая нечто подобное в среде художественного авангарда, рефлектирующий художник открывает жуткую картину тотального крушения мироздания, и неявно признавая собственное грехопадение, впадает в истерику, оправдывающую нарушение границ порядочности и вкуса.

Роман-памфлет М.Кантора – не столько орудие обличения пороков современности, сколько их жертва и иллюстрация. На предпоследней странице книги автор призывает к христианскому состраданию. Что ж, сам он, кажется, не слишком готов к состраданию, но, наверное, заслуживает его.

2014предыдущий месяцследующий месяц
Instagram
Facebook
Вконтакте
Instagram
Foursquare
Twitter
Теории и Практики
Youtube – Видео лекций
Подписка на еженедельную рассылку
Москва, ул. Зоологическая, 13. +7 (499) 254 06 74  © Государственный центр современного искусcтва. Разработка [artinfo]. Дизайн [Андрея Великанова]