Мэпплторп

03.08.2006

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

В Эдинбурге, в Национальной галерее Шотландии открылась выставка Роберта Мэпплторпа. Быть может, после Анри Картье-Брессона, Судека, Брассая – это один из самых великих фотографов прошлого столетия.

Но можно ли говорить о фотографах, как о художниках? – спрашивает обозреватель газеты «Гардиан» Эдриан Сил, поместивший свой комментарий к выставке. Кто он, Мэпплторп? Портретист, садо-мазохист, эстет, эпатирующий публику сексуальный маньяк, влюбленый в негров педераст, отщепенец, попартист? Ответ на этот вопрос заставляет отрешиться от привычек, стряхнуть с себя сонливость, возмущавшую Гурджиева, протереть глаза и вспотевший лоб.

Все помнят его фотографии пениса, нижнюю часть Лизы Лион, открытую для всех заинтересованных, огромные цветы, умирание от СПИДа, запечатленное в автопортретах, бесконечные портреты разных великих и невеликих людей. Мэпплторп умер от СПИДА в 1989 году. С тех пор его выставки много раз объезжали мир, из его фотоальбомов можно составить библиотеку. Но в чем сила его снимков? – спрашивает автор статьи в газете «Гардиан».

При желании в снимках Мэпплторпа можно увидеть то, что принадлежит его сюжетам: людям, среде, художественным вкусам, времени, прежде всего – двадцатому веку, а еще Америке, искусству, сексу, болезни, смерти. Обо всем этом можно долго и увлекательно писать толстые книги. Но вот магия самих снимков, их качество, резкость, игра теней, серебристый цвет – что это? Исторические реалии? Да нет, видимо свет падал на лица людей и раньше. Анатомия, пенисы и вагины – не новость. Наконец смерть? Сказал ли Мэпплторп своими снимками нечто новое о смерти? И нет и да. Но точнее бы, на мой взгляд, было говорить, что обо всем этом каким-то неисповедимым образом сказали сами снимки.

Я не буду вдаваться в модное сравнение фотографии и иконы, ссылаясь на их нерукотворность. Иконопись – предмет культа в большей мере, чем искусства, а нерукотворность от рукотворности на самом деле отличить не так-то просто, хотя бы в том же наследии Мэпплторпа.

Быть может, тут лишь оказалось видным то, что редко видно в живописи, в большей степени проглядывает в театре или литературе – а именно – дистанция между Жизнью и Нами. Фотография показывает жизнь, но так, что между жизнью и человеком начинает зиять некая пропасть, некое мысленепробиваемое стекло. Фотография показывает нам жизнь так, как если бы мы сами были не людьми, а каким-то мозгом Соляриса, инопланетным Разумом, имеющим любопытство, но не имеющим пристрастий.

Пытаясь дать интерпретацию снимкам Мэпплторпа, мы, как ни парадоксально, эту дистанцию тщимся устранить, сделать жизнь ближе, понятнее, навести свой взгляд на нее с помощью знания или интереса. Если бы Иммануил Кант строил свои суждения об эстетике только на основании снимков Мэпплторпа, он, наверняка, скорее пришел бы к «незаинтересованному созерцанию», столь раздражавшему Фридриха Ницше. Ибо Ницше-то любил Жизнь, он не был, вопреки болезни, отстранен от нее ни своей критикой Разума, ни смертельным предчувствием, ни оптикой Цейсса. А если и был, то не оставался пораженным этой отстраненностью, не останавливался перед ней как вкопанный (закопанный)

Так вот что так мощно в Мэпплторпе! В этом человеке, быть может, впервые со времен открытия Фокса, Даггера и Ньепса воплотилось единство фотографического автоматизма, механичности оптики и живой, но как бы отлетевшей от жизни, созерцательности души. Вот в чем близость Канта и Мэпплторпа. Оба они свою человечность, в частности, зрение и разум, смогли превратить в «объектив»-ность (и тем впервые увидеть свою субъективность).

Объектив и критическая объективность Роллефлекс и Рефлексия тут впервые соединились, почти химически, в свете, в поверхности, в фактуре, в видимости мира, в мире как видимости. Тут впервые видение стало видимым и превратилось в это мысленепробиваемое стекло. На фотографиях Мэпплторпа мы видим не феномены, не то, что Гуссерль считал непременным плодом интенции. Мы видим на них сами «ноумены», то, что недоступно Разуму, то, что существует независмо от нас даже тогда, когда это мы сами, наш автопортрет. И это не реализм и не сюрреализм, и даже не магический реализм. Это – то, чему я не могу найти названия, ибо НАЗВАТЬ это, значило бы претендовать на власть над ним. В то время как на самом деле ОНО владеет нами.

Как кого, а меня это свойство Разума в мышлении Канта или фотографии в руках Мэпплторпа, завораживает и гипнотизирует. Глядя на эти снимки, я отчетливо понимаю знаменитые слова Сократа – «Единственное, что я знаю, это то – что я ничего не знаю», в том числе, можно было бы добавить и самого себя, предмет, познанию которого по совету дельфийского оракула Сократ посвятил всю жизнь, и ушел из нее, так и не решив задачи.

2014предыдущий месяцследующий месяц
Instagram
Facebook
Вконтакте
Instagram
Foursquare
Twitter
Теории и Практики
Youtube – Видео лекций
Подписка на еженедельную рассылку
Москва, ул. Зоологическая, 13. +7 (499) 254 06 74  © Государственный центр современного искусcтва. Разработка [artinfo]. Дизайн [Андрея Великанова]