Музыка живописи?

30.07.2006

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

Большая ретроспектива В. В. Кандинского в лондонском Тэйт Модерн, «Путь к абстракции», пользуется успехом у жителей лондонской столицы и туристов, хотя в Лондоне Кандинский появляется достаточно часто и назвать нынешнюю выставку «откровением» уже нельзя. Вообще, творчество В.Кандинского изучено достаточно полно, в его биографии нет особенных загадок и темных пятен, так что усилия сделать выставку очередной «сенсацией» не имеют больших шансов. Быть может, поэтому критики, желая вывести свои комментарии за рамки обычных объявлений, сосредоточились на якобы присущей Кандинскому способности к «синестезии», то есть способности не только видеть цвет, воспринимать его как оптическое явление, но и слышать цвет и воспринимать живопись как музыку. А картины его для тех, кто на это способен могут звучать как музыка в буквальном, а не метафорическом смысле слова.

Греческое слово «синестезия» обозначает «со-чувствие», то есть единство и взаимозаменимость различных чувств. Еще английский философ Джон Локк в конце XVII века писал, что встретил человека, который был наделен способностью «видеть» звук. Звук трубы он, например, воспринимал как красный цвет.

Эффекты синестезии возбуждали не только художников, но и композиторов и писателей. Владимир Набоков ассоциировал цвет с разными буквами, или, точнее, их фонетическими эквивалентами, звуками. Александр Скрябин выдвинул даже идею «цветомузыки», которая бы объединяла живопись и музыку. Русский художник Баранов-Россине сконструировал нечто вроде цветового фортепьяно, а в компьютерной технологии звуки автоматически, по определеным программам, преобразуются в цвет, что известно каждому, кто пользуется программой Майкрософт, проигрыватель которой сопровождает музыку некоей цветовой динамической композицией, иногда довольно приятной. Однако ее свойства в большей степени зависят от программы и соответствующего графического проекта, чем от каких-либо наших врожденых способностей.

Но, сколь далеко не ушла бы техническая реализация синестезии, на самом деле и сама она и все ее практические приложения до сих пор остаются явлениями скорее сомнительными. Во всяком случае, не они приводят к прорывам в искусстве, и музыка Скрябина, как и живопись Кандинского, интересны отнюдь не своими сиенестезическими эффектами. Сам Кандинский уповал на синестезию в связи со своими теософскими исканиями, интересом к теории цветов В.Гёте и «мыслеформам», о которых писали теософы и антропософы, как о некоторых цветосветовых графически-оптических феноменах, существующих в нашем сознании независимо от зрительного восприятия.

Нейрофизиологи пытаются объяснить эти эффекты структурой центров головного мозга и соседством центров, отвественных за возбуждение соотвествующих ощущений.

Пожалуй, из всех этих направлений интерпретации синестезии, наибольший интерес представляет когнитивная психология, пытающаяся выявить некий набор изначальных ощущений, перцептивный алфавит, на основе которого складываются более сложные феномены восприятия мира и, соответственно, его художественной интерпретации.

Эти исследования дают шанс оправдать усилия абстрактной живописи передавать художествено значимые сообщения в обход предметных и сюжетных форм и структур.

Если бы удалось выявить эти изначальные прафеномены, в которых зрительные ощущения вполне могут совмещаться со звуковыми, вкусовыми, обонятельными и тактильными ощущениями, ученые могли бы добраться до некоего изначального горизонта сознания.

Вопрос, который возникает в связи с такой перспективой, касается того, насколько сама дифференциация этих ощущений и означает прогресс сознательной жизни, и в какой мере ретроход к их изначальной синтетической связанности окажется просто регрессом в неразличимость смыслов, и тем самым мы не получим из эффектов синестезии никаких новых смысловых приращений. Или же напротив, мы обнаружим, что максимальный смысловой и эмоциональный эффект имеют как раз пучки таких ощущений, в то время как разделение каналов чувствительности ведет к смысловому и эмоциональному оскудению. Не исключено и третье – что содержательно смысловое приращение эти ощущения получают благодаря разделению каналов. А вот эмоциональное ощущение в большей мере зависит от их ассоциации. В последнем случае остается некий шанс изобрести способы внушения некоторых состояний сознания, идущие в обход предметно-практическим и историческим формам ориентации человека в мире.

Кому могут быть нужны такие способы воздействия на сознание и как они могут использоваться в культуре будущего – пока что никому не известно, и опасения, которые могут в связи с этим возникать, столь же безосновательны, как и надежды.

2014предыдущий месяцследующий месяц
Instagram
Facebook
Вконтакте
Instagram
Foursquare
Twitter
Теории и Практики
Youtube – Видео лекций
Подписка на еженедельную рассылку
Москва, ул. Зоологическая, 13. +7 (499) 254 06 74  © Государственный центр современного искусcтва. Разработка [artinfo]. Дизайн [Андрея Великанова]