Бранкузи и Джадд

28.02.2004

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

В лондонской галерее современного искусства «Tate Modern» сейчас одновременно работают выставки двух знаменитых художников Константина Бранкузи и Доналда Джадда. Едва ли кураторы галереи, устраивая одновременено эти выставки, имели в виду какой-нибудь глубокий идейный замысел. Выставки совпали более или менее случайно, но благодаря этой случайности мы стали свидетелями довольно показательной тенденции в развитии современного искусства. Так что для посетителей, которые рискнут посмотреть эти выставки в один день, открывается некая значимая пер- или ретро-спектива.

Румын Бранкузи, обосновавшийся в Париже, сначала работавштий и учившийся у Родена, а затем избравший совершенно самостоятельный путь в искусстве поастики примерно на 50 лет старше американца Доналда Джадда. Бранкузи начал творческий путь в 1907 году, примерно в то же время когла на свет явился кубизм, Джадд вышел на собственный путь в начале 60х., когда Поллок уже брызгал свои хзолсты краской без всякого полана и расчета. За эти полстолетия мир и искусство Запада проделали большой путь. Две мировых войны и несколько радикальных сдвигов в художественном и пластическом видении. Это бросается в глаза и в залах. Бранкузи движется к сущности, к абсолютной форме, находя ее в яйцеобразной пластике прото-головы, некоей изначальной идее яйца, источника всякой жизни - от вселенной до зародышевой. Джадд приходит к концепции своего рода ящика. Вместилища. Его интересует не суперплотность бранкузиевского яйца, а абсолютная пустота, пустотность, классификационная членимость пространества. Опять, как в отношении Малевича и Мондриана тут центральная плотность растекается по обрамляющим координатам. Черный квадрат – иеал концентрической пластики, линии Мондриана становятся перферийной пластикой некоторого городскогопространства а на самом деле Нью Йорка с его «буги-вуги». То же и здесь: стенки джаддовских путстотелых объемов обладсют некоторой повышенной плотностью вещества. Вещественность, субстанциальность бранкузиевых голов тут обращается в непроницаемость полированных металлических плоскостей, между которыми попавший в ловушку свет и цвет предстают перед нами в виде пространствееннного и идейного консерва, чистой возможности.

Это обстоятельство позволяет говорить о разных способах воображения становления и превращения возможности в реальность. И Бранкузи, и Джадд предпочитают возможность реальности, точнее возможность абсолюта компромиссу реальности. Идеальные яйцеобразные символические тела Бранкузи это концентрация вещественности и формы, сжатое в ядерную прототипическую структуру бытие пластического мира, у Джадда то же самое происходит со стенками и пустотами его ящиков, они как в восточной мудрости оставляют возможным любое рождение и трансгрессируют за его пределы в чистую потенцию космических метаморфоз, своего рода геометрический полей, то ли с их кривизной, то ли с их прямизной.

Впрочем – они все же ящики и, если учесть космологическаий тон обеих выставок, то тут с одной стороны, примордиальное яйцо дравних мифов и некая коробка, протопростантсво клеточной геометрии упорядоченных структур Джадда.

Легче всего отнести это различие к исходным культурным ареалам. Пластический индивидуализм европейца Бранкузи и геометрический универсализм планировки американских городов, хотя принцип такой планировки, известный как «Гипподамова решетка», отсылает нас к той же греческой архаике. Так что оба скульптора волей-неволей отправляют нас в Аттику, место, где и концентрированный тип пластического средоточия и равнопустотный принцип геометрической и числовой возможности рождались почти одновременно.

Но тут и иное сходство, и иное различие. Оба скульптора могли бы быть поставлены в ряд, ведущий к идее минимализма и оба такой вариант непременно отвергают. Собственно Бранкузи делает это совершенно открыто, его поиски универсальной лаконичности формы не стремятся минимизировать средства пластической выразительностию а минимализм ведь и есть экономия средств. Нет, Бранкузи совершенно чужд всякой экономии ( как и его соотечественник Николаэ Чаушеску, воздвигший в Бухаресте чуть ли не самый расточительный комплекс правительственных зданий). Нет, Бранкузи, конечно, не расточителен, но и не экономен. Экономность его формы есть следствие ее предельной концентрации, абсолютизации и архаизации в смысле воплощения тела в некоторый начальный момент эволюции.

Доналд Джадд тоже далек от минимализма, хотя его коробки с их полным отствутсиувем чего либо кроме геометррии, света и цвета могли бы в отдельности сойти за опус дизайнера-минималиста.

Причина та же, Джадд не экономит на средствах. Он, как пифагореец и платоник, ищет исходную структуру, порождающую клеточку развития, изначальный регулятив с его бесконечными потенциями и возможностями воплощения в города, машины, жилища и просто мысли о мире как организованном хаосе.

Хаос присутствует в ящиках Джадда негативно, по контрасту. Только на фоне хаоса, мыслимого ли, воображаемого ли можно оценить волю к организации, которой проникнуты его конструкции. Тут не экономия – коробов много, практически столько сколько влезет в зал музея, стало быть тут не расчет материальных затрат. Скорее тут неудержимость в тиражировании исходных символов порядка.

Воля к организации может считаться одной из форм воли к власти, ибо власть очевидно всегда стремится к порядку. Но эта власть у Джадда деперсонализована. Ее можно было бы назвать демократическим принципом организации – порядок как таковой без персональной воли.

Но и Бранкузи имперсонален. И дело не только в том, что его фигуры принципиально безымянны, но и в том, что безымянность охватывает и автора. Анонимность творческого порыва Бранкузи не меньше анонимности порождающих коробок Джадда, но и в том и в другом случае она не равна нулю. Некая мнимая величина личного контроля за порядком тут присутствует и именно она эта мнимая, неевидимая личная воля тут, в залах Тэйт галереи, и оказывается тем Божеством, которому вынуждены поклоняться посетители и пророками которого служат авторы, ибо нынешний музей и есть ни что иное, как современный храм.

Но у Бранкузи эта божественная перспектива его творческих устремлений слишком очевидна – это символизм конца позапрошлого века. А у Джадда – это уже символизм нового века, века машины и технологии. В том числе и «технологии власти».

Представим себе на минуту, что концентрационные лагеря Колымы строились бы не как попало, а с величайшей, исключительной тщательностью, оставшейся недостижимой даже для равзного рода дворцов, что бараки и нары выверены с точностью до микрона, все углы прямые и плоскости идеальны. То есть, что порядок, столь важный для жизни государственной машины, именно здесь воплощался бы не столько в неукоснительном следовании инструкциями и приказам, но и в каждом вбитом в доску гвозде, в каждой пригнанной друг к другу доске. Тогда человеческие гекатомбы утратили бы свой практический смысл и превратились бы в жертву космосу, универслаьной стихии. И мы стали бы свидетелями и участниками новой мифологии и новой религии, не знающей ни жалости, ни разгильдяйства, все еще спасающих нас.

Архитектоны Малевича обладали плотной материальностью, пустота в воображении отца супрематизма существовала вовне, вокруг его фигур и тел. У Джадда, как и у Мондриана она пронизывает мир, но не исчезает в виде невидимого стекла или геометрического места точек. Тут не только место, тут остается и тело. Это вот тело и воплощает волю к организации и власти в телесности и материи, вопреки тому что сам порядок от этого тела не зависит, что он – чистая мысль. Бранкузи как и Малевич мыслит пустоту и пространство попрежнему как окружающий средоточие мира космос, как периферию сжатого до плотности черного карлика материи.

Быть может, разделяющие Бранкузи и Джадда пол столетия и были временем взрыва вселенной, когда концентрация материи, уже взорвавшейся в аналитическом кубизме начала растекаться по миру и он пережил второе становление в универсальном бюрократическом истеблишменте офисов даунтауна.

Америка, с ее гипподамовой решеткой Манхэттена, дала мысли возможность, утраченную европейскими городами с их радиально кольцевой структурой в центре которой и сидела воля к власти с ее сверхчеловеческой плотностью массы, с ее скромностью черного карлика, уже не отражающего свет. Сущность, сконцентрированная в точке или яйце, постепенно, через работу американской демократии достигла поистине глобального масштаба. Мы живем в эпоху паутины, хотя для Интернета символ паутины не точен, ибо эта паутина – без паука. Паук – властелин центра, паутина интеренета - скорее бесконечная супергипподамова решетка простирающаяся в пространство и во время, по которой гуляют желания и вирусы. Это – ризома Делеза.

Коробки Джадда и Яйцеголовые тела Бранкузи остаются за порогом всемирной паутины, они как пришельцы из прошлого пугают нас своей материальной конкретностью и чудовищной страстью к совершенству.

Мы живем уже в другом мире. Мы живем в мире виртуальности, принципиальной бестелесности, невесомости, во много раз превышающей невесомость авиационных и космических полетов, ибо мы уже движемся со скоростью света, в которой масса невозможна. Быть может это скорость мысли, или, как сказал некогда великй провидец Бродский – скорость зрения, способного существовать в абсолютной темноте, внутри всяких масс и не нуждаясь в пространствах.

2014предыдущий месяцследующий месяц
Instagram
Facebook
Вконтакте
Instagram
Foursquare
Twitter
Теории и Практики
Youtube – Видео лекций
Подписка на еженедельную рассылку
Москва, ул. Зоологическая, 13. +7 (499) 254 06 74  © Государственный центр современного искусcтва. Разработка [artinfo]. Дизайн [Андрея Великанова]