Искусство и архитектура текущего момента

15.10.2004

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

Арт-критик еженедельной газеты «Гардиан» Джонатан Джонс не ограничивается сухими репортажами с места событий, он философствует о судьбах искусства. Неделю тому назад он рассуждал об отношении британцев к современному искусству в связи с открывшейся в лондонском Риджент парке выставкой «Frieze», на которой представлено множество европейских и американских галерей современного искусства. Выставка, по мнению Джонса, говорит о том, что Британия наконец вошла в число стран, где современное искусство любят и понимают. Прошлый год, был с точки зрения критика ужасным не столько потому что на складе Чарлза Саатчи сгорел шедевр братьев Чэпмен, но потому что публика отнеслась к этой невосполнимой потере с иронией и без сожаления. Подобное непонимание авангарда Джонс сравнил с эпидемией «коровьего бешенства», которое, к счастью позади. Но позади ли непонимание современного искусства?

Чтобы ответить на этот вопрос Джонс предпринимает попытку определить, что же это такое и полагает, что подлинно современное искусство берет свое начало от дадаистов и «фонтана» марселя Дюшана. Современный аванагард в отличие от современного искусства первой половины 20 века работает не с формами, а с идеями. Это концептуальное искусство. Те, кто этого еще не понял, будут вечно путаться в бесконечных вариациях понятия «современный» (по-английски передаваемого словами modern или contemporary).

Между концептуальным искусством и традиционным, куда Джонс включает и авангард начала века, нет уже ничего общего. Нельзя одновременно любить Караваджо и Карла Андре, полагает он. Однако традиция в известном смысле есть и тут, так как европейское искусство, начиная с Вазари постоянно ждало от живописи чего-то нового, в гораздо большей степени, чем от литературы или театра. Это суждение Джонса выглядит не слишком оправданным, были и в театре и в литературе резкие разрывы с прошлым. Но ладно, посмотрим к чему он ведет. А он делает странный поворот и утверждает, что знаменитая акула в формалине Дамиана Херста есть все же типичный пример романтизма. Что подобного рода акул рисовали (правда, все же маслом по грунту) еще в 18 веке. Что тут Херст дает нам не концепт, а более простую идею первичного ужаса перед морским чудовищем. Как примирить эти точки зрения – ведь Дамиан Херст безусловно современный художник, один из лидеров Молодых британских художников YBA, сомневаться в их авангардности не приходится.

Дело в том, пишет Джонс, что примерно 10 лет назад в искусстве произошла еще одна революция. Художники перестали считаться c любыми, какими угодно априорно выставленными правилами и принципами, и каждый вправе сделать это по-своему. И это, с точки зрения Джонса, и есть подлинный смысл искусства – право отвергать любые правила. С 1960 года именно поэтому революции в искусстве происходят раз в пять лет.

Но вот в последнюю пятилетку, замечает Джонс, как-то не видно революций. Возникло какое-то опасное затишье. Живо ли искусство?

Быть может свобода отвергать любые правила с логической неизбежностью приведет к отказу и от этой свободы. Возникает вопрос – откуда взять Новые правила? Может ли их дать само искусство? Не ясно ведь утверждать и отвергать – вещи разные. Вероятно, вот тут-то и кроется причина затишья. Ждут новых правил, а кто их даст?

Но все же на горизонте есть нечто обещающее.

Через неделю Джонс пишет уже об архитектуре в связи с присуждением Норману Фостеру приза RIBA (Королевского института британских архитекторов) так называемого приза Стерлинга за лучшую архитектурную постройку года. Пока в Москве только собираются соорудить памятник соленому огурцу, в Лондоне памятник огурцу – «сексуальному огурчику» уже сдан в эксплуатацию, это дом номер 30 по улице St Mary Axe, здание страховой компании Swiss Re. Это здание, как и музей Гуггенхейма в Бильбао Френка Гери или Еврейский музей Даниеля Либескинда в Берлине, свидетельствует о том, что функции пластического искусства взяла на себя архитектура, она смело создает новые визуальные формы и радует скорее истосковавшийся на унылых коробках современных зданий глаз, чем пресыщенный концептами мозг. Архитектура, по мнению Джонса, наконец-то (с помощью современной инженерии) смогла позволить себе то, что сто лет назад было невозможно – освоить кубизм и экспрессионизм. И вот лондонский огурец стоит назло всем недоброжелателям современности (тут Джонс не упустил случая лягнуть принца Чарлза) и красноречиво свидетельствует о победе современности. Но это архитектура, а искусство?

Вот тут Джонс находит изящный ход. Пройдите, говорит он, от здания «огурчика» к музею Тэйт Модерн и посмотрите, что выставил там знаменитый Брюс Науманн в качестве новой инсталляции «Юнилевер» в турбинном зале. Вы не найдете там вообще никаких пластических объектов. Зал совершенно пустой. Единственное, что там можно различить – это десятки динамиков, из которых доносятся какие-то звуки – речь и шум. Брюс Науман все еще бредет тропой, протоптанной в музей Марселем Дюшаном – и несет туда ready-made, на сей раз изготовленный только из шума.

Действительно, по сравнению с прежними инсталляциями – «Марсием» Аниша Капура и «Закатом» Олафура Элиассона – зрению тут делать просто нечего. Тут все для слуха. И хотя кураторы гордо полагают, что на сей раз Науман придал пластическую ценность самому шуму, честно сказать – это как-то не радует ни глаз, ни мозг. Но это мои личные соображения. А в сущности, что дает нам Джонс? Разве не его столь же личные впечатления, и разве может философия искусства как-то избавиться от обязанности опираться на эти личные впечатления? И сколько бы ни прибавляли мы исторических аналогий и выкладок относительно традиций, революций и прочего – в конечном счете, все они упираются не столько в самый объект, сколько в личные впечатления критика. И странно, что Джонс, так глубоко вникший в перипетии авангарда, не заметил, что сам этот авангард передоверил критику окончательное суждение. Ну а публике в этой судебной драме отводится роль присяжных. Но публика молчит. На сей раз замолчал и художник – Брюс Науман. Замолчал, конечно, в совершенно особой концептуальной форме, а именно, традиционное молчание изобразительного искусства заменил хаосом шумов и звуков, невнятицей радиобормотания. На фоне этих двух видов молчания богатый обертонами голос самого Джонатана Джонса воспринимается как колоратурное соло или художественный свист. Но что скрывается за этим свистом? Коммерческий расчет кураторов и галеристов, рекламные интересы крупных страховых фирм, художественная неискушенность широкой публики или некая трансцендентная логика развития художественного процесса? Пока не ясно.

2014предыдущий месяцследующий месяц
Instagram
Facebook
Вконтакте
Instagram
Foursquare
Twitter
Теории и Практики
Youtube – Видео лекций
Подписка на еженедельную рассылку
Москва, ул. Зоологическая, 13. +7 (499) 254 06 74  © Государственный центр современного искусcтва. Разработка [artinfo]. Дизайн [Андрея Великанова]