А. Раппапорт. Оглушительное молчание

12.10.2009

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

9 октября 2009 года в Санкт-Петербурге на Большой Морской в доме 35 в помещении РОСФОТО открылась выставка московского фотографа Александра Слюсарева. А 10 октября в рамках этой выставки состоялся мастер-класс фотографа. Случайно узнав о его выставке, я попавший в Санкт-Петербург — город моего детства и юности — всего на пару дней, решил непременно встретиться со старым другом и отправился к 4 часам на Большую Морскую.

За плечами Слюсарева около 30 лет творческой деятельности, выработавшей уникальный почерк и индивидуальный язык этого классика советской и русской фотографии. Советской — по времени жизни, русской, быть может, по тому странному сочетанию эзотерической недоступности и внешней банальности, которой не просто сыскать параллели в других странах и континентах. Сегодня у Слюсарева масса последователей и эпигонов, о которых он, возможно, и не знает. Но он был первым.

Я знаком со Слюсаревым уже больше 20 лет, и с середины 1980-х годов начал писать о нём, пытаясь в словах как-то отразить загадочную диалектику и метафизику его творчества.

Выставка оказалась большой и неплохо организованной. В основном она состоит из чёрно-белых фотографий большого размера, сделанных плёночными камерами. Но в комнате, где Слюсарев вёл свой мастер-класс, он показывал на экране через компьютер фотографии, сделанные цифровыми камерами. И это был настолько внешне иной Слюсарев, что догадаться о том, что эти снимки и чёрно-белые фото делал один и тот же человек, было непросто. Сам Слюсарев, сидя за компьютером и меланхолично менявший снимки на экране, к тому же комментировал их в манере, которая убивала и смысл старых и тем более смысл новых снимков. Я почувствовал своего рода дискомфорт, если не ужас. Нечто подобное мне пришлось пережить недавно, когда я делал томографию коленного сустава. По оплошности я взял с собой в камеру банковские карточки, и уже в камере понял, что все их содержание магнитно-резонансный томограф стирает безвозвратно. Нечто аналогичное достигал Слюсарев своими ремарками — «цветочки», «человечки», «ягодки», «дворик», «вода» и пр.

В глубине сознания я понимал, что убогость комментариев — есть своего рода защита, защита от угрозы пошлого прочтения снимков зрителями. Хотя метод защиты был столь эзотеричен, что мог только способствовать этой пошлой интерпретации. Я не выдержал и, нарушая все законы приличия, попросил автора прекратить это убийственное для его искусства занятие, вышел к столу и произнес небольшую речь, основное содержание которой и хочу изложить ниже.

Примерно 20 лет тому назад в журнале «Советская архитектура» мне удалось опубликовать статью под названием «Архитектура и фотография». Тогдашний либеральный редактор журнала В.Тихонов пошёл мне навстречу, и решил её напечатать. Когда речь зашла о картинках к тексту, я предложил журналу сопроводить его снимками Слюсарева. Но при этом я был против, чтобы Слюсарев делал эти снимки специально к статье и фотографировал архитектуру. В результате так и вышло, к немалому изумлению редактора и публики, так как на снимках вообще не было никакой архитектуры. Были виды каких то дворов, автомобиль крупным планом, проволока на фоне неба и что то ещё, столь же мало архитектурное, даже не средовое. Эффект, по моему замыслу, состоял вовсе не в иллюстрировании мыслей статьи, и не в том, как фотография способна отразить достоинства или недостатки архитектуры. Название статьи я, в данном случае, прочитывал как соседство двух великих видов искусства — архитектуры и фотографии как таковых. Текст говорил об архитектуре, фотографии Слюсарева повествовали о самом искусстве фотографии.

У фотографии и архитектуры есть несколько примечательных сходных черт, при всём их различии. Архитектура — тяготеет к вечной монументальности. Фотография к сиюминутной моментальности. Но суть обоих темпоральных ситуаций схожа — это остановленное время. Есть и другие моменты сходства. Зеркальные стены и окна отражают мир как фотоснимки, тени на стенах запечатлевают капители колонн и ветви деревьев. Свет и тень играют в архитектуре роль, не меньшую, чем в фотографии. Но главным на сей раз для меня было именно время. А именно вечность и мгновение, в которых исчезают такие темпоральные категории как «прошлое» и «будущее» — всё здесь становится настоящим. И это, по сути дела, родовые свойства фотографии и архитектуры, не зависящие от воли авторов. Хотя разные архитекторы и разные фотографы демонстрируют искусство извлечения из этих свойств особых, порой ошеломляющих эффектов. Слюсарев в этом достиг небывалых результатов.

На первый план я бы при этом поставил тишину. Или молчание. Или беззвучие. И фотография и архитектура — это мир немоты, куда в большей степени чем немое кино или даже живопись и скульптура. Ибо бессюжетность архитектуры и, напротив, вещественная предметность фотографии, каждая по-своему, делает эту тишину, бессловесность — значимой до непереносимости.

Слюсарев в своих ранних работах акцентировал этот момент парадоксальным совмещением предметных изображений и их графических схем, доводя изображения до уровня абстракции. Схемы, теряя вещественность, выходили и из порядка темпоральности, превращаясь в чистые платоновские эйдосы. В последних цветных снимках Слюсарев очевидно, пришел к выводу, что любой зрительный, оптический образ — есть своего рода схема пятен и что миметический образ — есть всего лишь иллюзия, которая всё равно остается визуальной схемой. Понять этот хитрый ход трудно. Так как к натуральным образам жизненных ситуаций мы привыкли, и неожиданная редукция их к абстракции уже ничего нам не подсказывает. Так что тут образуется формальный парадокс и даже трансцендентная дистанция между визуальным образом как жизненной стихией темпоральности и самой фотографией как его навеки остановленное бытие.

Эта трудность удваивается от того, что чёрно-белая фотография сама по себе вещественна и являет собой некий вид офорта, гравюры, она материальна, а цифровой снимок, тем более на экране, совершено бесплотен и потому проскакивается и уводит в сторону мимезиса, изображения, его предметности и ситуативности. По сути же этот обман подобен дзен-буддийским коанам или даосской шутливой простоте, за которой скрывают неизмеримые глубины философского смысла. Да и самый образ наружной простоватости автора и его как бы убогих комментариев тоже говорит о такой же технике общения, прикрывающей эзотерический смысл профанной формой.

А если вглядеться в самый смысл этой экстемпоральности фотографии, то тут раскрываются две в равной степени значимые перспективы. Первая — историческая. Она говорит о том, что язык и речь как звуковая система коммуникации исторически, генетически и даже геологически следуют за бессловесной и беззвучной восприимчивостью глаза, которая тем самым открывает или возбуждает в нашем сознании самые глубокие его слои, уже недоступные словесной магии.

Другая — более внятная перспектива – мифологическая. Ибо сама по себе экстемпоральность — вневременность есть, прежде всего, метафора смерти. И Зрение внутри остановившегося мгновения со всей его оглушающей тишиной и безъязыковым молчанием есть не столько напоминание о смерти, сколько обнаружение самой смерти внутри живой экзистенции. Смерть в таком случае есть уже не прискорбный финал с его минутой молчания а само молчание, изнутри освещающее смыслы повседневности.

В современной жизни почти всё строится на магии слова. Такова идеология, система коммуникаций, стихия приказов и инструкций. Молчаливое присутствие трансцендентности нашего существования с его безусловной властью вытеснено властями и соблазнами мира сего и всячески заглушается шумами маловнятной речи или ещё менее внятного крика. Поэтому и фотографию запрягли служить вещественным дополнением к слову, к иллюстрированию руководящих указаний и сентиментальных настроений.

Редкие фотографы способны к тому, чтобы сбросить с себя ярмо этой принудительной достоверности и иллюстративности и выйти в тот горизонт смыслов, в котором не слышны крики фельдфебелей, смех проституток и даже стоны обездоленных. Для этого на долю публики остается самое важное по Ленину из искусств — кино и телевидение.

Фотография — будучи делом не столь дорогим и не обременённая коллективными усилиями — всё ещё остаётся магическим средством, позволяющим нам заглянуть за ту грань бытия, где мы живём уже не только в пространстве, но и во времени, не только в истории, но и в вечности, не только в вечности, но и в мгновении. В настоящем. Это трудный и порой мучительный опыт. Он пугает как самая смерть.

Но истина в том, что страх смерти страшнее её самой, и Фотография по-своему его убивает, делая нас мужественными.

2014предыдущий месяцследующий месяц
Instagram
Facebook
Вконтакте
Instagram
Foursquare
Twitter
Теории и Практики
Youtube – Видео лекций
Подписка на еженедельную рассылку
Москва, ул. Зоологическая, 13. +7 (499) 254 06 74  © Государственный центр современного искусcтва. Разработка [artinfo]. Дизайн [Андрея Великанова]