Берлин – Москва 1900 -1950

10.12.2003

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

О берлинской выставке уже сказано много и разного, вероятно, она и впредь будет привлекать внимание историков и критиков. Выставка богатая и наводит на самые разные размышления.

Рискну поделиться и своими, при всей их отрывочности и частичности, ни на какое серьезное суждение я не претендую, так как побывал на выставке всего один раз, а ее можно рассматривать неделями.

Но ведь и в мимолетном, случайном впечатлении может быть свой смысл. Буду надеяться, что эти беглые заметки все же не лишние в хоре голосов и суждений, более тщательных и квалифицированных.

Первое и общее впечатление от всей выставки - ее если не политизированность, то явная социализированность. Выставка общественная, адресована обществу и на соответствующее восприятие и рассчитанная. Впечатление как от партсобрания или пленума. Масса вопросов и все социальные, все актуальные, все болезненные. Это впечатление не было бы удивительным, если бы выставка была посвящена какой-нибудь социальной, исторической или политической проблеме. Ясно, что оба государство пережили самые страшные виды тоталитаризма и не известно еще излечились ли от него окончательно.

Сама общественная патетика выставки скорее говорит о том, что огонь еще тлеет под залитым пепелищем и – не ровен час - вспыхнет с новой силой. Это наблюдение я бы отнес и к немецкой, и к российской части экспозиции, хотя судить о немецкой части не берусь, я ее плохо знаю и не достаточно чувствую.

Правда, запомнились фотографии Юккера, гвозди которого так и остались вбитыми в мое сознание со времен выставки в Москве. Их новое применение показалось мне остроумным и достаточно сильнодействующим. Плотничные гвозди, вбитые в черно-белые фотографии, придают им какую-то реальность, предметность, которую не способен был бы придать цвет. Вещь и изображение тут оказались буквально «сколоченными», да так, что не разорвешь.

Вернемся к социальной патетике всей экспозиции. Она ощущается очень сильно, даже назойливо, но ее подтекст мне показался несколько искусственным. Вот, например, гигантское мозаичное панно, наподобие тех, что делались для московского метрополитена в 30-е и 50-е годы, на панно изображены любимые кино-герои Вицин, Никулин и Моргунов. Смешно? Да не очень. Мозаика Звездочетова оставила во мне то же недоумение, которое вызывают и прочие последние явления из сферы соц-арта, - из пушки по воробьям. Точнее - стрельба по теням.

Не ясно ирония это или апологетика. Любимые герои комических лент изображены языком сталинской торжественной мозаики. Значит ли это, что и сталинская торжественность была своего рода клоунадой или нужно понимать это как намек на то, что массовой культуре все равно каким кумирам поклоняться.

Впечатление досужей шутки, на которую не пожалели труда и времени оставляет некоторое чувство неловкости. Все же мозаика не «Крокодил» и не стенгазета. Ну, надеюсь, что творил сие панно не сам Звездочетов, что он лишь изобрел «концепт».

Чувство неловкости вызывает у меня эта способность шутить, не жалея сил. Помню, как-то мне одна девица в ответ на анекдот сказала: « Да вы, Саша, - юморной». Этот неологизм меня тогда как-то покорежил сам по себе, и только глядя на мозаику Звездочетова, я понял всю его убийственную силу. Именно не «смешной» и не «остроумный», а «юморной».

Ведь тут дело не в том, что это не так уж и смешно, сколько в том, что вся ситуация как-то чудовищно неуместна.

Вот эстетика неуместности – это что-то новое, что мне явилось в этой мозаике, в которой достижение рефлексии состоит в том, что не понятно, кто и над чем насмехается, а то, что тут не смех, а насмешка – совершенно очевидно.

Быть может это и есть гоголевское – «Над кем смеетесь?».

Но смеяться над собой нужно и должно, пожалуй, было до того, как это нравственно полезное дело не стало новой формой производства артефактов, которые висят для всеобщего обозрения. И вот все это не смешно, хотя одновременно кроме как ухмылкой на эти затеи, и не отреагируешь. Вот слово – «ухмылка». Пожалуй, в нем-то весь и секрет нынешней эстетики и этики, ее действительная социальная подкладка. Герои соц-арта все еще ухмыляются, хотя обстановка некогда запрещенных ухмылок уже позади. Сама по себе ухмылка – вещь чрезвычайно символичная, она говорит и о том, кто ее вызывает и о том, кто ее разделяет. Это, так сказать, новое сословное измерение искусства, физиономическая реакция, идущая от самой социальной сути.

Среди этих ухмылок совершенно чудовищно неуместно смотрится фотография Афганской войны с ее почти верещагинским, хотя и вполне немецким вкусом. Тут понимаешь, сколько немецкого в самом Верещагине.

Но ужасы афганской или чеченской войны все же на выставке – исключение, хотя вся выставка пронизана не просто общественным пафосом, но при том пафосом осуждения, неприятия и горькой иронии. Плохо жить на этом свете, господа! Так и хочется сказать, уйдя из залов Здания Мартина Гроппиуса. И жизнь плоха, и жить не хорошо, можно сказать, несколько отредактировав, слова героя первого русского авангарда. И искусство этот факт не только не думает скрывать, нет – оно им пользуется как главным средством и аргументом.

Размышляя о природе этого повального критицизма и негативизма людей, устроившихся в жизни на нынешнее время совсем не плохо, я подумал, что природа его отнюдь не в их жизненных трагедиях и политических убеждениях, а в простом разделе сфер влияния.

Все жизнеутверждающее, милое, прекрасное и радостное в нашей жизни целиком и полностью слопала реклама. Всякое веселое лицо, ароматный букет, красивый закат и вид моря должны отныне украшать плакаты с рекламой мыла, зубной пасты, туристических поездок, нижнего белья, автомобилей и мотоциклов, фотоаппаратов и тому подобного. На долю искусства остается все гнилое, вонючее, кровавое, замаранное блевотиной и испражнениями, калечное, слепое, дефективное, кровоточащее, абсурдное, в общем - противное.

Поэтому поиски новых возможностей красоты оставлены дизайнерам, а художники серьезного и сурового стиля отныне ищут и изобретают все новые ужасы и мерзости.

Беда, однако, в том, что приемы разыскания этих ужасов и мерзостей, в сущности, те же что и у мастеров рекламного дизайна. Тут-то концептуализм, проектная идея плюс хорошее понимание конструкции, техники изготовления, освещения, всех тайн экспонирования и пр. Одним словом, «экспо-арт».

Чего тут практически нет, так это чего-то такого, что словами не объяснишь, что раньше называлось всякими выброшенными за ненадобностью терминами вроде «чуда», «вдохновения» и прочей психологической макулатуры.

Вернемся к мозаике Звездочетова. Сила этого опуса состоит в том, что и сам художник в ней – не просто автор, но и действующее лицо, заслуживающее все той же ухмылки. Это большая победа рефлексии, быть может, даже пиррова.

Впрочем, кинизм Олега Кулика показывает, что это в порядке вещей. Архитектура идет к театрализации, а изобразительное искусство к цирковым розыгрышам и шарадам, даже к клоунаде и художник - он же фокусник, он же коверный.

Едва ли тут можно говорить о каких-нибудь внеконцептуальных достоинствах произведения, так что тут мы имеем дело не столько с эстетикой, сколько с этикой. Или с превращением этического факта в эстетический, причем в такой эстетике, которая самую эстетику то полностью отрицает, а стало быть, отрицанию (двойному и в то же время косвенному) подвергается и этика.

Хитрость произведения состоит в том, что его не обвинишь в глумлении над чьим-то пусть и не слишком развитым вкусом. О нет! Дети Ноя тут ни при чем.

Тут не только отца родного, но и самого себя готов автор ради красного – ну не словца, а артефакта, конечно. Одним словом – дитя романтического московского концептуализма, хотя и несколько уже повзрослело, но готово шалить.

Что же до самих отцов, то тут мне впервые бросилось в глаза общее место двух работ настолько далеких друг от друга, что они в общую обойму попали лишь по географическому недоразумению. Это работы Франциско Инфантэ и Ильи Кабакова.

Мало найдется художников московского андерграунда 70-х годов более противоположных, чем Инфанте и Кабаков. Да и судьбы их сложились тоже прямо противоположным образом. Испанский беженец родил в России совершенно русского парня, а Кабаков стал не то немцем, не то американцем.

Да и пафос творчества Инфанте скорее уж прямо противоположен негативной иронии всего прочего московского искусства. Он наивный и позитивный, хотя и по-своему ироничный.

Инфанте вышел из нусберговского кинетизма, этого позднего ребенка конструктивизма, несколько уже болезненного и тщедушного. Но Франциско выжил и продолжает работать, занимаясь поисками нового для конструктивизма синтеза технического и природного. По некоторым внешним признакам его работы как раз укладывались бы в схему дизайна, если бы не сверхценность, которую он в них вкладывает, если бы не некоторая недозволенная дизайну трансцендентность замысла.

Если дизайн, так или иначе, привязан к чудесам рукотворным, то фотографа и концептуалиста Инфанте тянет к нерукотворности, к природе, которая отражается в человеке как сама в себе, не преставая быть органикой, природой. Но один из ранних проектов Инфанте, все же попавший на берлинскую вставку был еще по- детски непосредственным озорством и ироничным самообольщением. Это проект упорядочения или перестройки звездного неба. Исполнение замысла столь же лапидарно, как и сам замысел. На место беспорядочного хаоса звезд художник ставит «красивые» узоры из геометрических форм. Это было веселое озорство. В нем утопии высмеивались так, что не слишком их и задевали. Все-таки традиция усматривать в скоплении звезд каких-то правильных медведиц и рыб относятся к временам столь далеким, что не понятно даже как такое могло произойти во времена отсутствия бумаги карандаша.

Что же общего тут с Кабаковым. А вот на берлинской выставке находится его замечательное произведение, в котором представлена некая тускло освещенная комната, в центре которой расположен геометрический узор, составленный из мух.

Мухи в каком-то смысле тоже символ хаоса, чего-то трансцендентного и чуждого человеческой жизни. Обычно их пытаются уничтожить, но вот Кабаков предложил свой способ уничтожения – хореографический, орнаментальный строй. Сходство со звездами Инфанте тут прямое.

Хаос преодолевается, человек всесилен и ему все по плечу. Дрессировка мух – наш ответ космическому Чемберлену.

Тут, как всегда у Кабакова, гениальный символ бездонной глубины, выходящий за рамки видимой вселенной Инфантэ. Ведь мухи – не просто назойливые существа, норовящие засидеть наш сыр и варенье. Это тоже своего рода венец творенья, быть может, более совершенные, чем человек и быть может способные пережить его. И вот человек уже не убивает муху, а из уважения к ней передает ей свою пифагорову мудрость.

Я не стану углубляться в возможности истолкования этих орнаментальных мух, боюсь утонуть в глубинах смыслов.

Скажу лишь, напоследок, что раз крайности вроде Инфанте и Кабакова сходятся, то почему бы им ни сойтись и дальше. Ведь на выставке в Берлине явно недоставало Зураба Константиновича Церетели. Нет смысла говорить, что хронологические рамки выставки тут ни при чем. Надеюсь, что в Москве этот пробел будет исправлен. Трудно сказать, кто из них сегодня более значителен с социальной точки зрения.

Кабаков уже давно сравнился с Церетели своей прижизненной славой, оба они как Инь и Ян русского искусства указывают на необъятность творческой энергии и неподвластность возрасту и усталости.

Но их роднит и другое – искусство стирания граней. Эта тенденция – стирать всякие грани родилась еще при Сталине. Но не все грани удалось тогда стереть. Например, грани между ужасным и смехотворным оказались плохо стертыми, грань между талантом и бездарью оставалась как заноза в глазу, грань между искусством и коммерцией начала было успешно стираться, но не была стерта до конца. Но усилиями этих художников и эти грани поддались человеческой воле.

Стирают их Кабаков и Церетели по-разному. Один, утверждая позитивное восприятие мира, другой – скептическое. Один, действуя из сферы дизайна, другой из книжной иллюстрации, литературы, графики. И в их творчестве – вне сомнения чрезвычайно современном заметна тенденция к монументализации своих усилий, к своего рода возрастанию произведений и возвышению их над серыми буднями наших дней. Один освещает эти будни безудержностью своей фантазии, другой оригинальностью своего мышления. Пусть их аудитории пока еще – разные. Время сотрет и эту грань.

Если в этих моих словах кто-нибудь увидит двусмысленность, то прошу учесть, что и я не лишен чувствительности к актуальному искусству, и по мере сил пытаюсь от него не отставать.

2014предыдущий месяцследующий месяц
Instagram
Facebook
Вконтакте
Instagram
Foursquare
Twitter
Теории и Практики
Youtube – Видео лекций
Подписка на еженедельную рассылку
Москва, ул. Зоологическая, 13. +7 (499) 254 06 74  © Государственный центр современного искусcтва. Разработка [artinfo]. Дизайн [Андрея Великанова]