А. Раппапорт. Граффити и High Art

09.11.2008

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

Писать о новом искусстве становится все труднее. Новых идей практически не появляется, статьи об искусстве на 99 процентов - не об искусстве, а о назначениях на посты директоров музеев, расширении или строительстве новых музейных зданий, о ценах на картины и о новых аукционах и пр. Но и эти темы не блещут новизной. Авангард ныне плетется в хвосте политических и экономических событий, стало быть, он уже вовсе и не авангард. Казавшийся раньше недоступным плебейским массам, он на удивление быстро освоил принципы авангарда во всех его разновидностях, так что авангард попросту завоевал вышеупомянутые массы, которые прониклись к нему любовью (как ко всякому завоевателю), а новая олигархия, будучи культурно и психологически скорее представителем пролетарских, нежели аристократических прослоек, выражает это свое понимание в крупных ассигнованиях.

Различие между высоколобыми и узколобыми, о необходимости стирания которого столько говорили большевики, было стерто уже после изгнания большевиков, которые по какой-то странной иронии судьбы сочетали в себе эти полюса, вместо того, чтобы уничтожать разницу между ними.

На этом тусклом фоне все же еще различима свежесть граффити как искусства народного и элитарного среди определенных прослоек народа, искусства умирающего города, живописующего свои калиграммы на стенах и заборах, автомобилях и футболках, спинах и пониже.

Время от времени, то там, то тут между художниками граффитистами (хип-хоп) и муниципальными властями возникают конфликты на почве уголовного кодекса о защите частной собственности. Эти споры интересны тем, что самая собственность при этом никем не крадется и даже не разрушается, но обретает неожиданный онтологический статус пустого места, табулы раса, предназначенной для символического самовыражения каких-то маргинальных слоев городского плебса.

Немедленно в эти споры вмешивается общественность, из либеральных побуждений готовая уступить принцип неприкосновенности частных тел во имя экспрессивной свободы выражения меньшинств.

Есть возможность порассуждать о вкусе и безвкусице (китче) этих граффити, об их связи с традиционной каллиграфией и иероглификой, комиксами, рекламой и СМИ, матерной бранью (граффити - потомок заборной литературы), татуировкой, рок-культурой и декоративными излишествами нео-барокко. Мне же кажется более важным попытаться разглядеть те перспективные тенденции, которые в городском граффити остаются скрытыми его яркой наружностью. А именно - симптоматику упадка городской культуры и разрушения ее изнутри. Не трудно видеть, что сама идея стены, которая из оборонительного, по крайней мере, сооружения превращается в некое подобие чистого листа или экрана - метаморфоза слишком символически значимая, чтобы не стать одной из центральных тем анализа ВК (визуальной культуры). Не трудно также заметить, что в этих метаморфозах современный авангард (в том числе концептуализм) почти совпадает с граффити, пытаясь достичь синтеза слова и вещи, слова и изображения, рекламы и чистого искусства и пр.

Граффити, в известном смысле, - катакомбная реакция на высокое искусство. Это социально-культурный вызов городу, который тем сильнее, что он и рожден городом и осмыслен только в его границах, и поддерживается только самим же городом. Его бескорыстие бросает вызов коммерциализации тех же инициатив в авангарде, его дерзость отрицает архитектонические ценности городского пространства, он кощунственно использует лицо города как пустое место для новых сообщений о своем существовании в его порах. В известном смысле, это явление напоминает результат укусов невидимых простому глазу насекомых, вызывающих покраснение кожи.

При этом граффити не прорастают в созданных для этих целей бесконечных пространствах Интернета, они настойчиво внедряются в ткань визуального бытия самого города и его жителей, они ищут старых форм театрализации городского пространства, воскрешая традиции бродяг-музыкантов и жонглеров. Их поэтика строится не на идеологии, а на технике, на виртуозности, которая в высоком искусстве давно девальвирована в пользу чисто политических концепций.

Но, пожалуй, самым интересным из всех этих свойств оказывается орнаментация интеллектуализма.

Граффити не лишены интеллектуальных претензий, но они упорно подчиняют свои идеи орнаментации, а в пределе - неразличимости. На место артикуляции смыслов они ставят их хаотическое сплетение в криптографию.

Поэтому граффити как бы имитируют изысканный интеллектуализм современной левой критики, исповедующий ясность, аналогичным исповеданием запутанности. В акустической транскрипции граффити оказываются аналогом нестройных криков толпы, но издаваемых одним человеком. В этом отношении они оппозиционны полифонии, ведущейся на условиях артикулированного голосоведения. Этот акустический голосовой эффект выкрика и криков моноголосно воспроизводящего "полилог" (то есть рыночный скандал), оказывается существенной разновидностью диалогической культуры в ее карнавальной интерпретации новейшего времени.

Это высвобождение декоративности уличной брани (мата) в чистую каллиграфию само по себе может быть весьма серьезным вкладом в нецензурную речь и ее культурные основания. Тем более что сами вербальные ресурсы мата (в особенности эротического) здесь, как правило, не используются, а актуализируется только его декоративная функция. Но эта декоративность не есть украшение вещи, а трансценденция за ее границы, как то было в палеолите. Возможность орнаментального трансцендентализма в граффити немедленно вызывает в сознании идею гула нечленораздельных голосов, который из "белого" шума городской среды превращается в "шум радужный".

Этот радужный шум выступает как знак чистой витальности, в оппозиции к омертвелости музейных пространств чистого искусства, как инфантильная ярость жизни, как импульсивно реактивная судорога жизни в порах умирающего бюрократизированного мегаполиса, как радостная плесень и цветастая гниль из живых микроорганизмов на сером трупе динозавра.

Игнорирование граффити высоким искусством, в таком случае, воспринимается как брезгливость, гигиеническая осторожность, а в еще большей мере - как страх перед заражением. Иными словами, некий негатив контагиозной магии.

2014предыдущий месяцследующий месяц
Instagram
Facebook
Вконтакте
Instagram
Foursquare
Twitter
Теории и Практики
Youtube – Видео лекций
Подписка на еженедельную рассылку
Москва, ул. Зоологическая, 13. +7 (499) 254 06 74  © Государственный центр современного искусcтва. Разработка [artinfo]. Дизайн [Андрея Великанова]